– Вы еще пожалеете об этом, – заявила она. – Моя страна не стоит того, чтобы размещать в ней свои гарнизоны. Это вам ничего не даст.
– Страна, которая порождает столь храбрых и благородных воительниц, должна быть особенной, – заметил я.
– И при всем этом вы меня победили.
– Это было нелегко, – признал я.
Статилия вздохнула и стянула с головы парик.
– Уже поздно, я выпила свои три чаши, пора возвращаться домой. – Она огляделась в поисках Вестина. – Пора снова стать Статилией.
Я взял парик и снова надел ей на голову:
– Побудь еще немного Боудиккой. Я всегда хотел побеседовать с тобой, но у меня не было такой возможности.
И она продолжила говорить от имени пропавшей царицы, а я расспрашивал ее обо всем, о чем хотел бы узнать, будь у меня привилегия встретиться с ней лично.
Но увидеть Боудикку я мог только в одном случае: если бы ее в цепях доставили в Рим и униженную провели перед улюлюкающими толпами народа.
Я был рад, что она избежала такой участи. Никто не знал, что с ней случилось после поражения в последней битве. Одни говорили, будто она приняла яд, другие – что просто исчезла и когда-нибудь снова появится и встанет во главе своего народа. Лично я отдавал предпочтение последнему варианту.
Было уже далеко за полночь. Гости постепенно расходились. Поппея беседовала с задержавшимися у выхода из зала Сцевином в образе разбойника с большой дороги и его женой Кадицией, платье которой, так как она была в образе наяды, было вышито блестящими светло-зелеными чешуйками.
Поппея откинула вуаль с лица и при мерцающем освещении вдруг стала жутко похожа на мою мать. Я зажмурился и протер глаза, чтобы избавиться от этого видения, но когда снова их открыл, она, оскалившись, словно волк, смотрела на меня вытаращенными глазами.
Это было страшно.
Я отвернулся и увидел нечто еще более ужасное – себя в дальнем темном углу зала. Мужчина в черном плаще, точная моя копия, отступил назад и ускользнул за дверь.
Я не раздумывая побежал следом. Это не призрак. Я должен был убедиться в этом, должен был настигнуть его и увидеть, кто он. Я слышал звук шагов по мозаичному полу. Призраки двигаются бесшумно. Я видел, как развевался черный плащ у него за спиной, когда он свернул за угол и выбежал из дома на улицу через парадную дверь.
Почему он убегает? Это – человек. Призраки не убегают, зачем им это?
Я подбежал к парадной двери. Выглянул наружу.
Никого. Он растворился в ночи.
Во дворец возвращался молча. Я чувствовал себя подавленным. Народ уже разошелся, но на улицах еще попадались подвыпившие гуляки.
Бледный свет висевшего над самыми крышами полумесяца освещал утоптанный грязный снег. Тряпичная кукла все еще лежала в паланкине.
Вернувшись в свои покои, я с удовольствием сбросил с себя одежды погонщика мулов и, хотя час был предрассветный, улегся в кровать.
Поппея настояла на том, чтобы я взял с собой ту тряпичную куклу, и теперь она лежала на ближайшем столе, свесив руки через край.
Странное состояние, которое охватило меня в последние минуты на приеме в доме Петрония, все не проходило. Я не мог избавиться от него так же легко, как от костюма погонщика мулов.
Я погрузился в глубокий, но очень яркий и полный реальных событий сон.
Во сне я летел над Римом и обозревал с высоты все семь холмов, потом плавно снизился, чтобы детальнее все разглядеть.
Сначала завис над домом Петрония и при свете дня (во сне было светло) попытался отыскать того убежавшего мужчину в черном плаще, но увидел лишь, как, переговариваясь, расходятся гости.
Затем поток воздуха перенес меня к Золотому дому, и я с высоты птичьего полета смотрел на искрящееся в лучах солнца озеро, зеленоватую крышу дворца, мраморные в прожилках колонны. На вершине холма сверкал павильон, его длинный фасад приветствовал лучи солнца.
Это было прекрасно!
А потом воздух замерцал, картинка начала распадаться, и постепенно все исчезло, осталась только голая земля.
Меня охватили ужас и глубокая печаль, и чей-то голос прошептал на ухо: «Камня на камне не останется. Не останется ничего, что тебе дорого».
Я закричал, но крик застрял в горле и не давал дышать, а потом вырвался на свободу и заполнил собой всю комнату.
Я сидел на кровати, все было на месте, мраморные стены сияли целые и невредимые. С опаской встав с кровати, я посмотрел в окно, на озеро. Оно никуда не исчезло. Прикоснулся к стене и обрадовался: она настоящая!
Но я видел, как все разрушилось, видел собственными глазами. Все было так реально… Это не мог быть сон. Это было видение.
Мой любимый Золотой дом обречен на гибель. А вместе с ним все, что мне дорого.
Потрясенный до глубины души, я опустился на кушетку. В постель возвращаться не хотел, боялся, что усну и сон продолжится. Ведь он не закончился. Это я оборвал его своим криком, и теперь он выжидал подходящий момент, чтобы вернуться и закончить страшное предзнаменование.
Это фурии? Так они себя являют? Не предстают перед своей жертвой в образе дев с песьими головами, змеями вместо волос и налитыми кровью глазами, а проникают несчастным в сны и превращают их в пытку?
