Тогда мы сбежали сюда из Рима подальше от обличающих нас глаз и ночевали здесь в наспех возведенном шатре. Тогда я предложил Акте стать моей женой, а она в ответ сказала, что это невозможно. А я настаивал, говорил, что для императора нет ничего невозможного.
Да, я был очень и очень наивным.
Казалось, с тех пор прошла целая жизнь, и в то же время все это было рядом: только руку протяни – и дотронешься.
Интересно, о чем думала Акте, когда Поппея призвала ее к себе в императорский дворец? Решила, что я намеренно избегал нашей с ней встречи?
Если нам когда-нибудь суждено встретиться, я сделаю все, чтобы избавиться от той скованности, которая не дала мне заговорить с ней тогда на поле, возле пункта помощи пострадавшим от Великого пожара.
Солнце опускалось за горизонт, тени удлинялись, и вместе с ними меня одолевала и клонила ко сну усталость.
Секунду назад я читал Ливия[114], а в следующую раб уже подхватил выпавший из моей руки свиток.
Пора спать. Комната с приготовленной ко сну постелью, словно маяк на берегу, ждет моего возвращения.
То ли под воздействием чистого горного воздуха, то ли в результате накопленной усталости, но так крепко, как в ту ночь, я не спал уже несколько месяцев. Никаких снов, никаких фурий, ничего, кроме благословенной темноты, черной, как длинный мраморный стол.
Если смерть такова, то почему мы ее боимся?
Тьма медленно отступила, мое пробуждение было постепенным, я огляделся и увидел то, чего не замечал накануне вечером. Например, статую убитой дочери Ниобы возле окна.
Я подошел к ней и задержался, чтобы подробнее разглядеть.
Голова повернута так, будто она спит на подушке. Губы приоткрыты, но понять, спит она или умерла, невозможно. Сон и смерть, как же они близки. И как прекрасна она в состоянии между сном и смертью.
Однажды Поппея призналась: «Я много молилась, чтобы боги позволили мне умереть прежде, чем я потеряю свою красоту».
Но только красота статуи не блекнет со временем и не подвластна смерти.
Отвернувшись от статуи, я оделся и решил, что этим утром прогуляюсь к озерам. Их было три – три драгоценных камня в ожерелье, – и созданы они были с помощью дамб на реке Анио.
Водная гладь блестела на солнце. Я опустил руку в воду и сразу отдернул. Вода была обжигающе холодной. Летом я плавал в этих озерах, но даже в ту пору они оставались холодными. Тренер по вокалу посоветовал мне эту практику, так как считал, что холодная вода укрепит мои легкие.
Музыка… Когда же я к ней вернусь? И смогу ли вернуться? После Великого пожара от многого пришлось отказаться. Я скучал по музыке. Великий пожар и ее запятнал, потому что теперь в моем сознании был связан еще и с молодым кифаредом и барбитоном, на котором он играл. Как бы я ни хотел научиться играть на этом инструменте, я все еще не мог к нему притронуться.
Девственно-чистые озера. Когда я в них плавал, казалось, они не только очищают кожу, но и вымывают из меня всю накопленную грязь. Но сегодня было слишком холодно.
Вернувшись на виллу, я сел в торце длинного обеденного стола. Дневной свет будто просачивался внутрь черного мрамора. Эта плита-столешница заменила оригинальную. Та, первая, какое-то время назад была разбита на куски ударом молнии. Если верить, что молния никогда не попадает дважды в одно место, ничего подобного этому столу больше не грозило.
На вилле у меня была коллекция игрушечных колесниц, а так как по пропорциям столешница была схожа с ипподромом, я иногда устраивал на ней игрушечные гонки.
Звездой моей коллекции была подаренная Клавдием бронзовая колесница – идеальная копия настоящей. Но я дорожил ею не только из-за этого, а еще и потому, что Клавдий этим своим подарком как бы говорил мне, мальчишке, что понимает мою страсть к гонкам на колесницах.
А я подарю ее своему сыну, когда ему исполнится лет шесть или семь. Подарю со словами: «Эту колесницу подарил мне император Клавдий. Теперь она твоя. Береги ее».
Сын. Я так ждал его появления на свет. Имя для него еще не выбрал, наверное, из суеверия. Решил, что когда увижу его, когда возьму на руки, тогда и выберу.
День шел за днем, уединение исцеляло, каждый вечер я ложился спать, чувствуя, что стал крепче. Однако я не хотел надолго оставлять Поппею и планировал в скором времени вернуться в Рим.
Но уже на шестое утро прибыл гонец и сказал, что мне необходимо как можно быстрее прибыть во дворец. Никаких писем, все на словах. Я нужен в Риме по личному делу. Без подробностей.
– Какого рода это личное дело? – спросил я. – Я должен знать, чего именно оно касается.
Гонец был доверенным слугой, я понимал, что он прибыл официально, но все равно не хотел мчаться в Рим из-за каких-нибудь пустяков.
– Это… августа, – выдавил гонец. – Она за тобой послала. И еще Андромах просит тебя вернуться.
– Что-то случилось?
– Цезарь, я не знаю. Что бы это ни было, они пожелали сохранить это в секрете. Но поверь, меня послала августа.
И он показал мне ее печать.
Да, это ее печать. А то, что к ее просьбе присоединился Андромах, означает, что вопрос не государственный, а связан со здоровьем.
– Едем! Прямо сейчас!
