Жизнь вернулась в привычную колею: церемонии, ритуалы, официальная переписка, дипломатические приемы… Рутина действовала как обезболивающее: притупляла чувства, и горе теряло силу, как теряет крепость разбавленное водой вино.
А потом зима отступила и появились первые признаки весны. У меня практически не было свободных от официальных обязанностей дней, и приход весны подарил если не радость, то надежду на то, что радость еще будет.
Приближался фестиваль Цереры. Зловещие дни – именно в эту пору должен был родиться мой ребенок, – но празднества в любом случае должны были состояться.
Еще не так давно я ждал фестиваля и думал, что мой личный праздник удвоит его значимость, но этому не суждено было случиться.
Как бы то ни было, фестиваль Цереры проходил в чудесное время года – с двенадцатого по девятнадцатое апреля, а спустя два дня официально праздновался день рождения Рима.
В последний день Цереалий в Большом цирке должны были состояться гонки колесниц, и я планировал на них председательствовать. Начало скакового сезона… Мысли об этом заставляли чаще биться сердце.
В этот последний день игры начинались только в полдень, но я все равно встал рано, чтобы подписать официальные бумаги и больше уже не думать о государственных делах.
За окном громко чирикали и свистели птицы, но солнце поднималось все выше, и их хор постепенно стихал. Невозможно предаваться тоске и унынию, когда жизнь снаружи напоена радостью и восторгом.
День выдался теплый, и я решил открыть окно, но не успел: в дверь настойчиво постучали, и в комнату быстро вошел Эпафродит.
– Цезарь, я не стал бы беспокоить тебя в такой ранний час, но я должен!
Обычно спокойный Эпафродит раскраснелся и таращил на меня глаза.
– В чем дело?
– Заговор! Тебя хотят убить! Сегодня! – вскричал Эпафродит, размахивая кинжалом.
Я даже отшатнулся. В какой-то момент мне показалось, что он сам собирается всадить кинжал мне в грудь.
Но потом он заговорил более связно и все объяснил:
– К нам пришел раб с женой и сообщил, что их хозяин участвует в заговоре против тебя.
– И кто же его хозяин?
– Флавий Сцевин.
Мой друг! Меня как будто по-настоящему пырнули ножом.
– Что сказал его раб?
– Раба зовут Милих. Я сейчас его приведу, и он сам тебе все расскажет.
– Хорошо. – Я чуть наклонился вперед и уперся в стол кулаками.
О Зевс, дай мне сил пройти через это!
Утреннее солнце освещало лежавший на столе кинжал. Этот кинжал должны были всадить в меня по самую рукоять.
Вскоре вернулся Эпафродит и привел с собой дюжего лысого мужчину и приземистую крепкую женщину.
Рабы низко поклонились.
– Теперь повтори императору все, что говорил мне, – велел Эпафродит.
Милих нервно сцепил руки:
– Цезарь, я заметил, что мой хозяин ведет себя очень странно. Вчера он переписал завещание и очень расточительно распорядился своим состоянием и имуществом. Потом он призвал меня к себе и дал мне этот кинжал, который, по его словам, он взял в святилище Фортуны и Ферентиуме. Сказал, что кинжал слишком тупой, и я должен его наточить. А еще велел принести ему побольше бинтов.
Странно, но это ни в чем таком его не обличает.
– Что еще?
– Потом он устроил пир для своих друзей из Сената, и по тостам, и по речам было как-то очевидно, что это прощальный пир.
– Он делал какие-то приготовления для дальнего путешествия?
– Нет. Нож и бинты – больше он ничего не готовил.
– Значит… это путешествие каким-то образом связано с кровопролитием и убийством?
– Думаю, да.
– Возможно, он замыслил самоубийство.
Но с чего? Хотя мы не можем знать, что и как лишает человека покоя и доводит до самоубийства.
– Нет, он был какой-то дерганый. Самоубийцы так себя не ведут.
– А ты бы не нервничал, если бы решил покончить с собой?
– Как я понимаю, самоубийцы ведут себя спокойно, и беспокоит их только одно: что кто-то или что-то помешает им совершить задуманное.
Я кивнул Фению, который в тот день отвечал за мою охрану:
– Пошли к Сцевину своих солдат – пусть приведут его ко мне.
Не прошло и часа, как Сцевин стоял передо мной. Солдат держал его руки сцепленными за спиной.
– Приветствую тебя, Сцевин, – сказал я.
Он огляделся, увидел Милиха с женой и сразу гордо расправил плечи.
– Цезарь, что тебе наговорил этот раб?
Я перечислил все по пунктам. Сцевин выслушал с безразличным видом.
– Он – лживый прохвост. – Затем Сцевин указал на кинжал. – А это – фамильная реликвия, я хранил ее в своей спальне, и этот раб ее украл. Что же касается бинтов, он все выдумал, потому что без них обвинение основано только на его словах.
– А как насчет пира для друзей-сенаторов и наследства? Почему ты решил изменить завещание?
Сцевин посмотрел мне в глаза:
