– Кукла, – вспомнила Поппея, – кукла, которую нам дала та женщина. Ты не хотел ее оставлять, но, слава богам, все-таки оставил. Женщина сказала, что кукла убережет тебя от убийства. Может, женщина чувствовала угрозу.
– Или знала. – У меня холодок пробежал по спине. – Возможно, многие знали.
Только один я ничего не замечал. Но жертва и должна оставаться в неведении.
Я еще ничего не ел. Надо распорядиться, чтобы что-нибудь принесли. Мне понадобятся силы. Голод мешает думать.
– Идем, – сказал я, – идем в триклиний[117].
Обстановка в этом зале в корне отличалась от обстановки в моем кабинете.
Ожидая, пока принесут еду, я улегся на кушетку и разглядывал фрески на стенах. Фрески располагали к отдохновению: здесь было море цветов, кусты, цветущая виноградная лоза и певчие птицы. Все такое реалистичное, что казалось, еще немного – и я почувствую аромат цветов и услышу пение птиц.
Пение птиц… Сколько лет прошло с тех пор, как я его слышал? Неужели всего несколько часов?
Раб молча поставил на стол поднос с виноградом, инжиром, хлебом и кувшином вина. Дегустаторы уже сняли пробу. Мне не хотелось ничего вообще, но я заставил себя взять хлеб и гроздь винограда.
– Здесь должна быть черепаха. – Я указал Поппее на фреску. – Сад без черепахи выглядит незавершенным.
– Можешь переселить сюда того старикана из Антиума.
– О нет, он живет там слишком давно. Смена обстановки может его убить, – сказал я. – Подыщем другого. Пусть будет римлянин.
– Только такой, чтобы был предан. Отступники и перебежчики нам тут ни к чему, – помимо воли рассмеялась Поппея. – Правда, черепахи с их скоростью те еще перебежчики.
– Ну, эти изменники тоже могли медленно идти к своему заговору.
Как давно они обратились против меня? Когда мы вместе сидели на гонках колесниц? На встрече, которую в честь Пана организовал в лесу Петроний? Разве я не сдержал данное на инаугурации слово? Разве в империи не царят мир и благоденствие? Разве Рим не отстроен заново в рекордные сроки? И разве не стал он еще прекрасней?
Меня захлестнули гнев и всепоглощающая ярость. Неблагодарные, скользкие, двуличные, льстивые твари! И Пизон в их компании не был единственным артистом. На самом деле он и лучшим-то не был.
Я отшвырнул салфетку на пол и быстро вышел из триклиния.
Весь остаток дня не находил себе места. Когда солнце начало клониться к закату, присоединился к Поппее в главной комнате.
Наконец вернулся Тигеллин. Увидев его, я сразу вскочил на ноги, просто не мог усидеть на месте.
Тигеллин снял шлем и провел рукой по взмокшим от пота волосам.
– Сеть заброшена, – доложил он. – Многих арестовали. Во дворце для всех не хватает места, так что придется их разместить на участке, где будет возведена твоя статуя. – Он налил себе чашу сока. – Квинциан – под замком и ждет суда. То же с Сенецио и Луканом. Латерана тоже взяли. Он ринулся в драку, но против четверых солдат ничего не смог сделать.
– Где Пизон?
Тигеллин рассмеялся:
– Отправился к праотцам. – Он отпил большой глоток сока и продолжил: – Мы не успели схватить его возле храма Цереры. Ему сообщили, что заговор разоблачен. Его приверженцы призывали его вывести людей на улицы и отстаивать свое дело. О чем они думали? С чего взяли, что народ пойдет за Пизоном? В общем, он послонялся там немного без цели, а потом отправился домой и покончил с собой. А, да, еще вот это тебе оставил. – Тигеллин повозился со своим ремнем и достал свиток. – Его завещание. Почитать, так он был безумно в тебя влюблен.
Но я не хотел это читать.
– Написал, чтобы сохранить свое родовое поместье. Это же ясно как белый день. Я разочарован.
– Ему всегда не хватало воображения, поэтому и стихи у него были душными.
Это меня еще больше разозлило, ведь я старался хорошо отзываться о его никчемной на самом деле поэзии. И ради чего?
Я швырнул свиток на стол.
– Итак, кто будет опрашивать и судить всех этих изменников? – спросил Тигеллин.
– Сенату это доверить нельзя. Судить буду сам. Здесь, во дворце. Все материалы слушаний будут обнародованы, так что никто не сможет заявить, будто они были несправедливо осуждены.
Еще через несколько часов вернулся весь запылившийся Сильван.
Мы с Тигеллином одновременно вскочили на ноги. Поппея осталась сидеть.
Устало волоча ноги, Сильван прошел в комнату и попросил разрешения сесть.
– Сенеку я нашел, – сказал он, – но не в Номентуме, так что потерял несколько часов. Старик был в другом своем поместье, в том, что ближе к Риму.
Что ж, это было разумно с его стороны.
– И когда он туда перебрался? – уточнил я.
– Вчера вечером.
– Какое совпадение, – сказал Тигеллин. – Совершенно случайно пришло в голову перебраться поближе к Риму как раз накануне убийства императора. Все ясно, хотел быть под рукой у заговорщиков. Я слышал, некоторые из них делали ставку именно на него. Видно, он подумал, вдруг призовут, а из Номентума до Рима добираться долго.
Тигеллин сплюнул на пол. Поппея нахмурилась – ей определенно не понравилось такое неуважение к мозаике. Я же был слишком потрясен, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.
Сенека полагал, что может стать императором?
