– Что он сказал, когда ты его нашел?
– Настаивал на своей невиновности и утверждал, что ты желаешь его смерти. Сказал: «Он убил свою мать и своего брата, теперь ему осталось только убить своего старого учителя». Прости, цезарь, это его слова.
Не думал, что Сенека опустится до такого. Ведь он натаскал к себе «трофеев» из поместий Британника, он сочинил речь для Сената, которая исключала мою вину в смерти матери. А теперь ноет и изображает из себя невинную жертву.
Я не удостоил ответом выдвинутое им обвинение.
– Что он ответил на конкретные вопросы о его участии в заговоре?
– Он держался высокомерно и заявил, что отказал Пизону, когда тот просил его о встрече. Что же касается фразы «мое благополучие зависит от твоей безопасности», он сказал, что это было просто вежливое завершение отказа. Сказал, что у него не было и нет причин как-то особенно печься о здоровье кого бы то ни было, кроме… императора. Сказал, императору известно, что он, Сенека, не любитель праздной лести и у него не было причин льстить Пизону. Сказал, Нерон сам может подтвердить, что он никогда не был льстецом.
За исключением тех случаев, когда это было ему выгодно, и такое бывало довольно часто.
– И в каком он был настроении?
– Мне показалось, что он не замечает опасности. Или, возможно, так в подобных ситуациях до́лжно вести себя стоикам.
Стоики…
Я вдруг вспомнил пассаж в одном из эссе Сенеки, где он писал, что, если правитель признан безумным или неоправданно жестоким, единственным средством его излечения будет только смерть.
Так он обо мне думал? Считал безумным тираном? Но почему? Впрочем, главное, что он так думал, а почему – это уже не так важно. Разве не награждал он меня подобными эпитетами в своей «Октавии»?
«Изощренный злодей… подлый и низкий… озверевший тиран… под гнетом которого страдает весь мир…» – это слова самого Сенеки, а не кого-то из персонажей сочиненной им трагедии. То есть я подходил под его описание правителя, который достоин смерти.
Не так давно он сказал мне: «Ты принял на себя великое бремя и, возможно, захочешь от него избавиться».
– Не было никакого намека на то, что он задумал покончить с собой?
Сенека довольно часто поднимал тему самоубийства, и сейчас для него это было бы наилучшим выходом. И это тоже часть стоицизма. И раз уж он так долго и с таким упорством притворялся, будто я его травлю, то наверняка подробно разработал сценарий своего ухода из жизни со всеми подходящими для такого случая речами.
– Нет, ничего такого заметно не было.
– Что ж, – вздохнул я, – тогда придется ему приказать. Утром возвращайся и передай мой вердикт.
Сильван склонил голову:
– Как пожелаешь, цезарь.
– Я этого не желаю, но это должно быть сделано.
Сильван ушел, а я попросил уйти всех остальных, включая Поппею.
Пения птиц больше слышно не было, только тихо шуршали кусты.
Я вынес смертный приговор человеку, которого знал с детства и высоко ценил. Он наставлял меня в детстве и отрочестве, привел к зрелости, а потом свет угас, и наши пути разошлись. Я никогда не думал, что буду поставлен перед таким выбором. Или что сделаю это и смогу заснуть.
Сон…
Я так устал, что не мог найти в себе силы встать и дойти до кровати. Просто сидел и смотрел прямо перед собой. И совсем не удивился, когда увидел в полумраке темную фигуру так похожего на меня человека.
Он явился в ответ на принятое мной решение. Он всегда бежал параллельным курсом и постепенно сокращал разделявшую нас дистанцию.
На второй день после раскрытия заговора предстояло отловить оставшихся на свободе изменников и заняться отправлением правосудия.
По идее, эту ответственность должен был взять на себя Сенат, но я не мог допустить такого. Сенаторы не должны контролировать себе подобных и вряд ли будут честны в своих суждениях.
Сколько из них знало о заговоре? Сколько так или иначе было замешано?
За ночь мой направленный на изменников гнев не ослаб, а, наоборот, только усилился.
Никому из них я не сделал ничего плохого. Что вызвало их недовольство? Почему они обратились против меня?
Я не сомневался в том, что у многих были ко мне претензии. Нет идеальных правителей. Мы совершаем ошибки, упускаем что-то из виду, можем случайно оскорбить чьи-то чувства или забыть о данном обещании. Но те, кто страдал от подобных ошибок, не стали заговорщиками. И на улицах было спокойно, римляне не выступали против меня.
А мои якобы друзья… Чего они хотели достичь, сместив меня? Они купались в роскоши, кормились с моей руки!
Я приказал Эпафродиту приготовить для слушаний самый большой зал дворца. Это был прекрасный зал, и вот теперь из-за этих слушаний он будет осквернен. Но выхода у меня не было: безопаснее места для подобного процесса не найти. Ни курия – дом Сената, ни одна из базилик на Форуме для этого не подходили, потому что были открытыми для публики.
Облачившись в тогу, я занял место на скамье в конце зала.
