Затем предстал перед Субрием. Широкое лицо центуриона не выражало страха.
– Я не один из них! – выпалил он. – Думаешь, я опустился бы до того, чтобы участвовать в заговоре, который спланировали эти изнеженные, неспособные к действию гражданские чиновники?!
Сцевин рассмеялся:
– Похоже, ответ – да.
– Да, это правда! И сейчас ты жив только благодаря Фению! Я приготовился вонзить в тебя меч, а он покачал головой. Почему он меня остановил? Это так глупо. Мы четверо хотим твоей смерти. Ты не вооружен. А мы притворяемся, будто настроены друг против друга! Благодаря его малодушию мы упустили свой шанс.
А ведь я слышал, как они хватались за мечи у меня за спиной…
Меня всего передернуло.
– Почему ты забыл свою клятву верности? Это бесчестье для солдата, – сказал я.
Субрий испепелил меня взглядом:
– Я возненавидел тебя. Не было воина, превосходившего меня в преданности тебе, пока ты был достоин любви. Но я проникся ненавистью к тебе после того, как ты стал убийцей матери и жены, колесничим, лицедеем и поджигателем!
Какое бредовое обвинение. Разве колесничий и актер равны по своей виновности убийце? Или поджигателю?
– Но я не хотел, чтобы власть перешла к Пизону, – продолжал Субрий. – Говорил им: зачем менять кифареда на актера? Нет, многие из нас были за то, чтобы тебя сменил Сенека.
Так вот на каком этапе появился Сенека. Теперь все встало на свои места.
– Я думал убить тебя, когда ты без охраны ходил по городу во время Великого пожара. А еще лучше было бы убить тебя на глазах у тысяч римлян, когда ты выступал на сцене!
Я, словно оглушенный, какое-то время смотрел на него, потом повернулся к Сульпицию.
Он, даже связанный, стоял расправив плечи и с высоко поднятой головой.
– А ты?
– Это был единственный способ положить конец твоей деспотии. Другого пути у нас не было.
Далее стояли еще четверо связанных преторианца и среди них Сильван.
Я посмотрел ему в глаза:
– Ты?
– Поэтому я не мог передать твой приказ Сенеке. Фений сказал, что я должен это сделать, чтобы не вызвать подозрений, но я не смог.
Ну хоть у одного осталось какое-то представление о чести.
Это становилось невыносимо.
– Увести их! – приказал я преданным мне солдатам.
Я уединился в самой дальней комнате своих покоев.
Дождь не утихал, ветер задувал брызги в окна, кусты раскачивались и пригибались к самой земле.
Меня настолько потрясло количество выступивших против меня преторианцев, что я даже мысленно не осмеливался произнести их имена. Как будто их перечисление могло вызвать в моем воображении еще больше зла и открыть новые бездны. Но я и чувствовал себя так, будто падаю в бездонную черную бездну.
Еще очень не скоро я смогу примириться с мыслью, что меня предали те, кто поклялся меня защищать и кому я доверял свою жизнь. А пока передо мной стояли задачи, которые требовали безотлагательного решения.
На столе в углу лежала тряпичная кукла. Может, это и правда оберег, который спас меня от смерти? Этого я никогда не узнаю. Судьба непредсказуема.
Наконец послал за Тигеллином. Он ведь мне предан? Мне вообще кто-нибудь предан?
Тигеллин вошел с некоторой опаской. Он принес кувшин с вином и блюдо с фруктами.
Аккуратно поставил все на стол и негромко произнес:
– Цезарь, вот принес тебе кое-что перекусить. Это поможет восстановиться.
Я сидел, положив голову на скрещенные на столе руки. Услышав слова Тигеллина, поднял голову:
– Восстановиться? После такого мне уже никогда не восстановиться.
– Не хочу показаться бездушным чурбаном, но, если поешь, почувствуешь себя лучше.
– Солдат – всегда солдат, – сказал я, но не притронулся ни к вину, ни к винограду.
– Мне послать за Поппеей?
– Нет, пока нет.
Пока нет.
– Они мертвы, – сообщил Тигеллин. – Фений, Сульпиций и Субрий.
Но их ненависть не умерла вместе с ними.
Я только вяло вздохнул.
– Хочешь услышать – как?
– Ну, ты определенно хочешь мне рассказать.
– Фений написал слезливое завещание, в котором оплакивал свою судьбу.
– Чтобы я пощадил его семью.
Как банально и как предсказуемо. Где его принципы? Умоляет ненавистного колесничего?
– Субрий остался недоволен тем, что его могила не соответствует военным стандартам. Заявил, что это свидетельствует о снижении армейской дисциплины под твоим командованием.
В другое время я бы рассмеялся. Но не сейчас.
– Пусть покоится с миром, – даже если она не соответствует стандартам, он постепенно к ней привыкнет.
В ту ночь я неподвижно лежал на кровати, словно плыл в теплом спокойном море. Мой разум очистился от любых мыслей. Остались только отчаяние и опустошение.
Может, в действительности фурии именно такие, а не кошмары с песьими головами.
Лукану было позволено вернуться под стражей домой и там совершить самоубийство в выбранное им время. Его мать не арестовали. Он обвинил ее, сравнив с моей матерью, только для того, чтобы больнее меня ранить.
И это ему удалось.
Его смерть была засвидетельствована и описана стражниками. Три дня спустя мне доставили их рапорт.
