И они кланялись мне как богу.
Теперь встал я и поднял руки:
– Нет и нет. Это неуместно. Я отказываюсь позволять такое.
Тут сенаторы принялись наперебой восхвалять мое благочестие.
Но это никак не было связано с моим благочестием. Традиционно императору поклоняются только после его смерти. А значит, могут появиться те, кто воспримет подобное решение как позволение помочь мне перейти в то состояние, в котором мое обожествление будет вполне законным.
Зачем лишний раз испытывать судьбу?
– Я лично возложу тот кинжал к ногам Юпитера Хранителя на Капитолийском холме, – сказал я, чтобы успокоить сенаторов. – Для меня этого будет достаточно.
Я взял кинжал в руки. Милих не исполнил приказ хозяина, не заточил его, клинок был тупым и ржавым, но вполне пригодным для того, чтобы выполнить свою работу. Причем причинил бы гораздо больше боли, чем острый и начищенный. Провел большим пальцем по лезвию с зазубринами. Кинжал, достойный императора? Если цель – убийство, любой кинжал подойдет.
Закончив облачаться в пурпурную императорскую тогу для церемонии в храме Юпитера на Капитолийском холме, я накрыл голову ее широким краем: когда предстану перед Юпитером, он должен увидеть не только императора, но и Верховного жреца.
Внешние территории главного дворца теперь примыкали к Священной дороге – триумфальному пути, который шел через Форум, а затем по крутому склону поднимался к храму Юпитера.
И я вышел на этот путь. За мной следовали мои преторианцы и множество священников, представляющих государственную религию Рима.
Наша процессия прошла мимо храма Божественного Юлия, потом мимо двух базилик, мимо ростры и храма Сатурна.
Когда-то по этому триумфальному пути шел Клавдий, а я, потрясенный великолепием процессии, смотрел на него из толпы. Мне было всего семь лет, и я стоял на цыпочках и постоянно тянул шею, чтобы выглянуть из-за плеч тех, кто был выше меня. Теперь, чтобы увидеть меня, шеи вытягивали другие.
Над Форумом витали доносившиеся от дома весталок ароматы роз – в этот день они были особенно насыщенными.
Наконец мы подошли к месту, где Клавдий спустился с триумфальной колесницы и пешком на больных ногах начал медленно подниматься по крутой тропе к храму Юпитера. Для меня этот подъем не был труден, но на этом пути я задавался вопросом: будет ли во время моего правления еще один триумф?
Триумфом всегда отмечали военные победы. Но почему нельзя посвятить триумф другим достижениям? Почему только тем, что связаны с войнами?
Я подошел к величественному храму Правителя Всех Богов на вершине Капитолия. Внутри меня ожидала огромная статуя восседавшего на троне Юпитера. Лицо у него было суровым, из-под тоги выглядывала ступня. В основании статуи лежали увядшие венки, таблички с обетами и благодарностями, срезанные ветки вечнозеленого дуба и оливы.
Я поклонился, а затем встал на колени:
– Юпитер наивеличайший и карающий зло, ты своим божественным вмешательством спас меня от смертельного удара этим кинжалом, и я жертвую тебе этот трофей. – Я наклонился вперед и положил кинжал к его ногам. – В благодарность за спасение я обещаю отчеканить золотую монету, посвященную Юпитеру Хранителю.
Я встал, меня всего трясло, и это не преувеличение. Я был на волосок от смерти, которую должны были причинить мне те, кому я доверял. И спасти от этого могло только божественное вмешательство. Меня спас самый могущественный из богов. Правящий на небесах спас правящего на земле.
Теплая погода звала в павильон Золотого дома, который пустовал все зимние месяцы, пока мы жили в главном дворце, располагавшемся ниже и лучше отапливавшемся. И мы с Поппеей с радостью туда вернулись.
Последние недели художники упорно, не переставая трудились; каменщики почти закончили кладку, и шлифовщикам осталось только тщательно отполировать мраморные поверхности. Художники тем временем аккуратно выкладывали тончайшими золотыми листами оштукатуренные потолки.
Летнее солнце, проникая внутрь, согревало залы, но, несмотря на всю их красоту, на душе было одиноко и тоскливо.
Статую Терпсихоры я приказал переместить из посвященного Одиссею зала во внешний крытый портик. В павильоне больше не будет зала для литературных собраний. Здесь я больше не напишу ни строчки.
Наша черная комната по-прежнему манила к себе. В зале Гектора Фабул закончил фреску с Протесилаем, ту, которую заказала Поппея.
Мы стояли напротив и оценивающе ее рассматривали.
– Какая-то она мрачная, – сказала Поппея.
– Соответствует своему сюжету, – откликнулся я. – Первая смерть на Троянской войне. Жена просит богов разрешить ей побыть три часа с мужем, прежде чем он вернется в загробный мир.
– И цвета какие-то размытые и мутные.
– Так и должно быть. – Я обнял ее за плечи и притянул к себе. – Но если мы когда-нибудь потеряем друг друга, разве тусклый проблеск света не будет лучше темноты?
Я прижимал к себе Поппею и чувствовал, что она стала прежней: слабость ушла. Возможно, причина ее недуга была все-таки в беременности.
– Ладно, пойдем на воздух, – предложил я.
И мы вышли через распахнутые двери во двор, откуда открывался вид на долину.
