Сады уже начали формироваться. Еще один сезон, и они станут такими, какими мы представляли их при планировании. Лозы быстро разрастались. Саженцы пережили зиму, и теперь на них появились свежие зеленые листья и новые веточки.
– Скоро солнцестояние, – сказала Поппея, – самый длинный день в году.
Время, когда Сол в своей колеснице будет пересекать небо по самой высокой арке. Сол, который помазал меня и признал своим сыном.
После раскрытия заговора прошло еще слишком мало времени, чтобы устраивать празднества, но осенью, через пять лет после первых, состоятся вторые Неронии. Они ознаменуют возвращение к прежней жизни.
Опустившись на мраморную скамью, мы наблюдали за порхающими над кустами желто-белыми бабочками. Легкий бриз принес кисловатые запахи согретого солнцем сандалового дерева. В дальней стороне участка работали садовники. Их тихий смех, скрип сандалий по гравию… эти звуки ласкали мне слух и дарили покой.
Мы наслаждались великолепием раннего лета, и тут послышался звук быстрых шагов. Перед нами появился Тигеллин с какой-то шкатулкой в руках.
Я встал:
– Что это?
Солнце освещало высокие скулы и волевой подбородок префекта преторианской гвардии. Челюсти у него были стиснуты.
– Похоже, Петроний оставил тебе кое-что по завещанию, – сказал он и протянул мне шкатулку. – Мне остаться, пока ты будешь открывать?
– Как хочешь.
Я не удивился бы, если бы там оказалась кобра и отравленная булавка. Но скорее всего, там было завещание, согласно которому он оставлял мне и Тегеллину бо́льшую часть своей недвижимости и дополненное бесконечно льстивыми фразами. Почти все приговоренные к смерти заговорщики составили такого рода завещания.
Шкатулка из цитрусового дерева с блестящими медными петлями была инкрустирована слоновой костью. Я медленно приподнял крышку. Внутри что-то блеснуло, а когда я открыл крышку до конца, солнечный свет упал на драгоценные камни и раскрасил их во все цвета радуги.
Это были осколки мурриновых чаш, которыми я так восхищался и которые хотел купить у Петрония. Уничтожил такую красоту. И ради чего?
Под осколками лежала записка:
«Ты этого хотел. Теперь это твое!»
– Мстительный, сволочь, – пробормотал Тигеллин.
– Это все мелочи, – сказал я и достал из шкатулки свиток. – А вот и завещание.
Развернул свиток и начал читать вслух, но очень скоро перестал.
Список был впечатляюще длинным.
Поппея, которая читала из-за моего плеча, прыснула со смеху:
– Как он обо всем этом узнал?
– Он был любителем наблюдать, – ответил я. – Не только за мной, за всеми. Говорил, будто собирает материал для своего «Сатирикона». Может, так оно и было.
– Но как он узнал о нас на корабле удовольствий?
– Наверное, кто-то рассказал. Может, сам Отон. Похоже, он тогда этим очень гордился.
Поппея взяла у меня свиток и дочитала весь список до конца. В нем было еще около двадцати пяти – тридцати имен.
– Это все было до тебя, – сказал я.
Прозвучало как жалкая дискламация, даже для меня.
Но Поппея только засмеялась:
– Мне вот эта нравится. – Она указала на подсказу к позиции
– Я, наверное, уже забыл, что и как, – сказал я. – Давно это было.
– Уверена, ты все сразу вспомнишь. Это как плавать: если один раз плавал, никогда не разучишься.
– Мне вас оставить, чтобы вы могли продолжить? – спросил Тигеллин. – Странно, что вас это так забавляет.
– Он хотел причинить нам боль. Хотел растоптать, как разбил эти чаши, – сказала Поппея. – Да! Но он просчитался. Похоже, мой дорогой муж, он не так уж хорошо тебя знал. И это лишь одно из многих его заблуждений.
Поппея встала и взяла меня за руку:
– Идем. И да, Тигеллин, ты можешь нас оставить.
Я передал префекту шкатулку с осколками, но завещание оставил себе:
– Нам это понадобится, очень своевременная инструкция.
И мы с Поппеей, смеясь, побежали через сады обратно в павильон, в черную комнату. Все еще смеясь, повалились на ожидавшую нас постель и начали кататься по ней, кувыркаться и в шутку бороться, совсем как маленькие дети.
