Слабея от потери крови, Лукан читал строки из своей поэмы о раненом солдате, которого постигла такая же смерть. Он все сделал так, чтобы его последние слова были связаны с поэзией, в надежде, что останется в памяти людей именно как поэт, а не как изменник.
Вестин избрал тот же способ. Он покончил с собой в верхней комнате, пока приглашенные им на прощальный ужин гости сидели за столом внизу в окружении стражников. Никаких речей или заявлений.
Сцевин, Сенецио и Квинциан тоже обошлись без речей. Эти трое, обесчестив себя при жизни, смерть приняли достойно. Их уход со сцены был самым мужественным их шагом.
А слушания все продолжались.
В итоге было выявлено сорок три заговорщика: девятнадцать сенаторов, семь эквинтов, одиннадцать солдат и четыре женщины.
Четырнадцать сенаторов были отправлены в ссылку, так же как и жена Сцевина – Кадиция. Трое, включая Антония Натала, помилованы. Один – совестливый Гавий Сильван – оправдан. Мать Лукана, Ацилия, так и не была осуждена.
Эти люди не были активными участниками заговора, либо их имена, как имя Ацилии, были названы по злобе или из мести, и при этом без каких-либо доказательств.
Реальных изменников хватало и без того, чтобы привлекать к суду еще и этих.
Последним ушел из жизни Петроний.
Все обставил в своем духе. Устроил званый ужин в своем доме на Авентине. Когда гости прибыли, он уже перерезал себе вены. Но он их перевязал и в течение всего вечера то снимал бинты, то снова повязывал. Он умирал постепенно, превратив уход из жизни в своего рода игру.
В устроенном им представлении не было места возвышенным речам или философским рассуждениям о бессмертии в духе Сенеки. Он предпочел легкие стихи и фривольные поэмы. А когда наконец испустил дух, все выглядело так естественно, как если бы он задремал, выпив слишком много вина, что довольно часто случалось с ним при жизни. Так он посмеялся над смертью, приравняв ее к какому-то несущественному событию.
Так все закончилось.
С середины апреля по конец мая Рим жил под гнетом разоблаченного заговора и последствий этого разоблачения.
Я обнародовал указ о ходе судебных разбирательств, дополнив его показаниями информаторов и признаниями обвиненных, а также их приговорами.
Для Рима все осталось позади. Для меня – нет. Это навсегда останется со мной.
Весна прошла мимо меня, и вот теперь наступило лето. Целый сезон я потратил на судебные разбирательства и то, что последовало за ними.
Наступил июнь, месяц, когда я должен выступить перед Сенатом или перед тем, что от него осталось. Это, конечно, фигура речи, на самом деле потеря девятнадцати сенаторов практически никак на нем не отразилась. Но она сказалась на моем к нему доверии.
Глядя на оставшихся сенаторов, я уже никогда не смогу узнать, сколько из них в душе изменники, сколько просто не было выявлено и сколько может стать изменниками в будущем.
Если они не смогли убить меня физически, то с моим чувством собственной безопасности они вполне удачно расправились.
Как бы там ни было, я должен сыграть свою роль, и сыграть лучше, чем Сцевин и Фений сыграли свои.
Чтобы предстать перед Сенатом, я облачился в свою наилегчайшую императорскую тогу.
По бокам от меня сидели два консула года. Один был заменой для последующей замены: избранный консул был заменен на Вестина, который также оказался изменником, и ему тоже нашли замену.
Ко мне были обращены сотни лиц, но против света их сложно было разглядеть. Большие двери курии оставили открытыми. Яркие лучи летнего солнца проникали внутрь и нагревали мраморный пол.
Прежде чем я успел заговорить, два сенатора вышли вперед и простерлись передо мной ниц.
– О благословенный император! – залебезили они. – Мы благодарим само Солнце за спасение нашего самого прославленного императора!
Сол. Да, Сол защитил меня. И, защитив, показал мне, что я его настоящий сын, и это он открыл мне в сновидении.
– Встаньте, – велел я.
Сенаторы встали.
– Благодарю вас. Я действительно благословлен тем, что вижу перед собой таких верных подданных, как вы. Не будем говорить о тех, кто лишился своих мест в Сенате. Вы обо всем сможете прочитать в опубликованном мной указе, который распространяется по всему Риму. Важно то, что осталось, – фундамент Рима и ваш император, избранный богами, чтобы защитить Рим и вас.
Я снова сел. Достаточно ли витиевато?
Далее полились потоки почестей и лести. В честь Сола будут совершены официальные благодарственные подношения в его древнем храме на территории Большого цирка. На месте запланированного убийства возведут храм Благоденствия. Апрель, месяц моего спасения, переименуют в Нероний. В храме, где Сцевин раздобыл тот кинжал, устроят мемориал.
– Этого недостаточно! – вдруг громко заявил сенатор от Таррачины и, встав со своего места, обратился ко всему Сенату: – Мы должны возвести храм, посвященный божественному Нерону. Он больше чем смертный, и поклоняться ему надо как богу.
Все вскочили на ноги и закричали:
– Да! Да!
