– Они были такими серьезными, даже смешно, – сказал я.
– Среди прочего изменники были крайне недовольны тем, что тебе не хватает солидности, – заметила Поппея. – Возможно, тебе следует быть осторожнее.
– Об этом можешь не волноваться. Теперь буду поступать так, как пожелаю, просто удвою количество стражников и шпионов. Кому я причиню вред своими выступлениями? Никому.
– Разве что ты оскорбляешь их верность старым римским традициям.
– Рим теперь новый, пора им с этим смириться. – Я вздохнул. – Как же я истосковался по занятиям музыкой и вокалом, все забросил, скорее бы к ним вернуться. И к гонкам на колесницах тоже.
– Только смотри не забрось Рим, – предостерегла Поппея. – Хотя бы ради того, чтобы иметь гарантированную сцену для своих выступлений.
– Сцена… Они обвиняли меня в том, что я выступал на сцене, пока мой город горел. Как они посмели!
Поппея встала, подошла ко мне со спины, обняла за плечи и поцеловала в ухо. Как же я любил, когда она так делала!
– Все позади. Гони эти мысли прочь. Они сожрут тебя. Нет ничего более бессмысленного, чем без конца возвращаться в прошлое, которое не можешь изменить. Единственное, что ты можешь сделать, – это переписать его заново и заставить людей забыть о нем. Как писцы переписывают старые манускрипты.
Прислушавшись к словам Поппеи, я бросился в объятия искусства со всей страстью влюбленного, который вновь обрел давно потерянную возлюбленную.
Я сомневался в том, стоит ли возвращать Терпния, но, как советовала Поппея, решил забыть об его инсинуациях по поводу пожара и призвал к себе.
И действительно, с первого дня, как Терпний прибыл во дворец, он ни разу не обмолвился о пожаре, как, впрочем, и я.
Очень скоро между нами восстановились прежние отношения: учитель – ученик, где важна только кифара и то, насколько хорошо я ею владею.
– Что ж, дела обстоят гораздо лучше, чем я думал, после такого-то долгого перерыва, – без особого энтузиазма признал он. – Возможно, на то, чтобы вернуться к прежним результатам, у тебя уйдет не так много времени.
– Я хочу играть лучше, чем прежде, – сказал я. – Но пока буду довольствовать тем, что есть.
По вечерам я вносил исправления в свою эпическую поэму. Правда, у меня были сомнения по поводу того, насколько благоразумно будет читать ее перед публикой, учитывая, что меня обвиняли в том, что именно с ней я выступал, когда горел Рим. Но это было лучшее из всего, что я написал, а разве на состязаниях я не должен представить лучшее, на что способен? Второразрядные поэмы гарантируют второй результат.
С особым восторгом я вернулся в конюшни и на трек. Тигеллин составлял мне компанию, а дворец я оставлял на преторианцев под командованием Нимфидия Сабина, которого повысил – из бригадира вигилов до префекта преторианской гвардии.
Когда в солнечный летний день я напрягал все силы, чтобы управлять лошадьми, и отрабатывал повороты, все земные тревоги оставались позади, и мне казалось, еще немного – и я взлечу в небо.
Театр Помпея на Марсовом поле был выбран как площадка для состязаний в поэзии и музыке. Огромный, построенный из камня, он не пострадал от пожара, вмещал одиннадцать тысяч зрителей и отлично подходил для такого рода выступлений. В нишах вокруг арены были установлены статуи, символизирующие четырнадцать завоеванных Помпеем наций, и сам театр хорошо освещался.
Неронии начались с недели не самых значимых конкурсов и выступлений. Но сегодня должны были состязаться самые знаменитые.
Я втайне от всех упаковал свое «снаряжение кифареда» – струящийся хитон, легкую накидку на плечи, специальные высокие сандалии на толстой подошве и золотой венок – и вместе с самим инструментом спрятал в укромном месте за сценой.
Все это было для другого выступления, а сейчас я сконцентрировался на повторении строк из своей поэмы.
Передо мной выступало несколько чтецов, но я с помощью Аполлона почти их не слышал. Волнение, учащенное сердцебиение – все вернулось.
Когда пришел мой черед, я широким шагом вышел на сцену и занял свое место. Ряды зрителей были как в тумане, из-за своего слабого зрения я не мог разглядеть лица людей.
Поблагодарив судей и публику, я начал декламировать.
Трибуны тихо загудели, когда стало ясно, что я читаю отрывок из моей «Трои», что я дерзнул провоцировать римлян плохо думать обо мне, осмелился напомнить им о Великом пожаре.
Но гул постепенно стих, публику захватила сама история. И когда я закончил декламировать, римляне наградили меня бурными овациями.
Я поклонился и пошел со сцены.
Зрители кричали:
– Нет, не уходи!
– Покажи нам все, на что способен!
– Мы требуем!
Но я не останавливался, а они все кричали:
– Покажи свои достижения!
– Еще! Еще!
Вителлий, который помогал мне во время выступления, сказал:
– Вернись, как мы решили.
– Сначала дай я переоденусь.
Быстро уйдя за сцену, я переоделся в костюм кифареда и, прихватив свой инструмент, вернулся.
Публика возликовала.
Я перекинул ремень кифары через правое плечо и почувствовал левым запястьем ее тяжесть.
