Играл двумя руками: с одной стороны щипал струны плектром[121], с другой, чтобы смягчить звук, – нажимал на них кончиками пальцев.
И еще я запел.
Не позволяйте никому обвинять того, кто играет на этом инструменте, пусть даже плохо, в том, что он не виртуоз, потому что музыкант даже для игры на самом низком уровне прикладывает невероятное количество усилий.
Сам напряженный, как натянутая струна, я так сконцентрировался на игре, что у меня по лицу заструился пот, а пальцы стали скользкими. А когда доиграл до финала, остался совершенно без сил и в то же время был окрылен и полон страсти.
И публика меня отблагодарила. Мои натренированные клакеры задавали самый разный ритм, пока звук аплодисментов не стал просто оглушающим. Я, весь взмокший от пота, наконец поклонился и, выдохшийся настолько, что не мог произнести ни слова, покинул сцену.
Поппея была на трибунах среди публики.
Пять лет назад там была Акте, она с тревогой наблюдала за мной, пока я убеждал себя в том, что слова оракула «скрытая музыка не достойна уважения» означают, что я должен выступать на публике.
После того представления я в полубессознательном состоянии оказался на корабле удовольствий, а там – в объятиях Поппеи.
Тогда, пять лет назад, я еще был женат на Октавии. Неужели прошло всего пять лет?
И вот теперь, после этого представления, я пребывал в таком же состоянии: я словно был готов взлететь и в то же время чувствовал себя совершенно потерянным.
– Это была победа, – сказала Поппея, когда мы вернулись во дворец. – Победа над твоими собственными сомнениями и над теми, кто в тебе сомневался. Я аплодирую тебя сейчас, чтобы ты мог меня услышать. – И она с достоинством элегантно зааплодировала. – А теперь ко всем твоим призам я вознагражу тебя так, как только я могу вознаградить. Я снова жду ребенка.
Это было слишком – за пределами счастья, за пределами любого волнения, царство абсолютного экстаза.
Я подхватил Поппею на руки и кружил до тех пор, пока она не задела ногами подставку-пьедестал, на которой была установлена ваза, и та, упав, разбилась вдребезги.
Мы опустились на пол и сидели, обнявшись, посреди осколков и смеялись. Мне было плевать на вазу, плевать на все, кроме славы и даров, которые обрушились на меня в этот день.
Неронии продолжались еще две недели, римляне заполняли все трибуны и, казалось, хотели, чтобы состязания и конкурсы никогда не кончались. На этих играх греческие одежды были необязательны, но многие все равно соблюдали это правило, и мне порой представлялось, будто Неронии проходят в Афинах.
У всех было праздничное настроение, люди хотели забыть о прошлом, хотели гулять по новым улицам и больше не жаловаться на недостаток солнечного света, потому что нависающие верхние этажи из-за угрозы пожара были запрещены. Хотели сидеть возле новых фонтанов, трогать воду, брызгаться… Простых римлян заговор никак не задел, он касался только круга аристократов и солдат.
Мой штат почти целиком состоял из вольноотпущенников, и они были и оставались мне верны. А как же меня критиковали за то, что я их нанимал! Причем критиковали именно аристократы, потому что это отдаляло их от власти. Но сами они не желали выполнять работу секретарей, потому что считали подчиненное положение унизительным для себя. И хорошо! Потому что в противном случае я после разоблачения заговора остался бы без главного секретаря, без секретаря по латинской и греческой переписке, без секретаря, отвечающего за управление счетами и распределением доходов, без секретаря, заведующего корреспонденцией, и так далее.
Расходы на отстройку Рима продолжали расти, но благодаря заговору (если за такое можно благодарить) поместья изменников перешли в казну. Дефицит еще был, но уже не такой катастрофический.
Бо́льшая часть преторианцев осталась мне верна, и я вознаградил их, даровав каждому по две тысячи сестерциев и гарантировав пожизненное обеспечение зерном. Это, конечно, было очень затратно, так что я считал логичным и справедливым, что на оплату всего этого ушла недвижимость изменников.
В общественных садах, как и по территории Золотого дома, который несправедливо критиковали участвовавшие в заговоре Пизона, прогуливались простые горожане.
Зенодор еще не закончил статую, но ее основание уже было установлено, и люди часто на нем отдыхали и устраивали пикники.
Атмосфера в городе была спокойной, строительные работы шли своим чередом, но я постоянно пребывал настороже, как лесной зверь. Да, они меня не убили, но от моей былой безмятежности не осталось и следа. Я не был уверен, что когда-нибудь смогу спать спокойно.
