В комнате горел всего один светильник, но этого было достаточно – я снова увидел, как вокруг бедер Поппеи расплывается темное пятно. Вскоре кровь начала капать с кушетки на пол. Надо было кого-нибудь позвать, но я боялся оставить Поппею.
– Поппея… – Я взял ее за руки. Они были холодными. – Нам нужна помощь. Я должен кого-нибудь позвать. Найду раба…
Крепче сжал ее руки и с надеждой ждал, что она ответит тем же, хотел почувствовать, что у нее еще есть силы.
– Нет… не оставляй меня… – очень тихо попросила она.
– Но я должен привести помощь!
– Останься, не уходи, – все повторяла она. – Прошу!
И я опустился рядом с ней на колени, шептал что-то ободряющее и смотрел на кровь, которая, расползаясь по полу, постепенно добиралась до меня.
Тут к Поппее как будто вернулись силы, и это притупило мое чувство опасности.
– Я говорила… говорила, что не могу подарить тебе ребенка… Ты должен был со мной развестись… А теперь вот…
– Не думай об этом! – воскликнул я. – Ты поправишься – с ребенком или нет, но ты поправишься!
– Нет… – Поппея слабо улыбнулась. – Помнишь, я сказала… что не хочу пережить свою красоту… что хочу умереть красивой?
Я помнил, но все равно помотал головой:
– Нет, не помню. Какое глупое желание. Для меня ты всегда будешь самой прекрасной.
– Мое желание исполнилось. Я… чувствую…
– Нет! Нет! – вскричал я. – Это неправда, ты ошибаешься!
Поппея посмотрела мне в глаза:
– Любимый Нерон. Ты всегда… никогда не видел реальности… Твоя жизнь – это то, что было, или… то, что может быть. Ты не живешь здесь, в настоящем.
– Я вижу тебя, я смотрю на тебя сейчас!
– Нет… больше нет. Обними меня.
Я склонился над ней, обнял за плечи, но не стал усаживать.
– Где ты Гай… там я Гайя… – прошептала она. – Помни это… когда меня не станет. Я всегда буду… твоей Гайей.
Она умолкла, а я, чуть ее приподняв в надежде, что так ей будет легче говорить, прошептал в ответ:
– А я – твой Гай.
Поппея повернула голову и посмотрела на противоположную стену:
– Если я смогу, я вернусь… как Протесилай… к Лаодамии… хорошо… Я просила об этом…
– Не покидай меня! Я тебя не отпущу!
– Три часа… у нас будет три часа…
Три часа. Что значат три часа в сравнении с тем, что нас ожидало в будущем?
Глаза Поппеи закрылись, как будто она уснула. Рука, которую я сжимал, стала безжизненной. И вот тогда я ее оставил и, вскочив, побежал по залам дворца, взывая о помощи.
И только уже далеко от зала Гектора, в перистиле, нашел нескольких рабов.
– Повитуху! Повитуху!
Я кричал, сам себя не слыша, понимал только, что должен им объяснить – нужна помощь. Но слова застревали в горле, я не мог ничего сказать толком.
Наконец глубоко вдохнул-выдохнул и сумел с собой совладать.
– Мне нужна повитуха. И врач. Любой, кто понимает в медицине. Быстрее, бегом! Найдите его или ее, всех приведите! Приведите в комнату Гектора. Там августа.
Рабы вытаращили на меня глаза и, почти сразу сорвавшись с места, разбежались по залам и комнатам.
Я стремительно вернулся к Поппее. Состояние ее не изменилось. Я видел растекшуюся по полу огромную лужу. Может ли кто-либо выжить после такой потери крови? И я снова опустился возле нее на колени – опустился прямо в липкую лужу. Ее лицо было бледным, руки – холодными, губы посинели.
– Говори со мной, – попросил я, попросил требовательно, насколько это возможно.
Поппея слабо улыбнулась, а потом прошептала:
– Прощай… любовь моя… пусть… земля легко покроет меня… Теперь я упокоюсь… с умершими… но еще юными…
Все тщетно. Я должен был отпустить Поппею, нельзя было удерживать ее дух.
– Боги исполнят твое желание…
Поппея не ответила, а я продолжал ее обнимать, но она от меня ускользнула.
Я отпустил ее и сказал, прикоснувшись к любимому лицу:
– Теперь ты – богиня.
Она воссоединится с Клавдией. Но какое в том утешение?
Я ждал уже бесполезных врача с повитухой. Меня трясло. Я это сделал. Я поднял ее на руки, кружил, а потом упустил. Безрассудный, неуклюжий, безрукий. Разбил самый драгоценный сосуд в мире, и не специально, как Петроний разбил свои мурриновые чаши, а глупо и как будто ничего перед собой не видя.
В Персии горы камней, из которых можно сотворить множество чаш, но ничто и никто во всем мире не сможет сотворить вторую Поппею…
Я сидел возле нее и видел, как она постепенно погружается в покой, которого не может достичь ни одно живое существо на свете. Лицо ее становилось все бледнее, а рука, которую я держал в своих и через которую мечтал передать ей свое тепло, становилась все холоднее.
Кровь на полу застыла и стала темной. Я не мог думать, даже чувствовать почти ничего не мог, как будто молния ударила мне в мозг и очистила его от всего, оставив только боль и смятение.
Мерцающие на стене лампы отбрасывали на фрески желтоватый свет.
Гектор и Андромаха. Протесилай и Лаодамия…
Случившиеся давно и красиво запечатленные утраты стали черствыми и потеряли всякую силу. Свежесть утеряна, больше ничто не обжигает, ничто не кровоточит.
