Вещи ржавеют, гниют, разрушаются и превращаются в пыль, но они не сознают этого и не оплакивают себе подобных.
Я с силой пнул ногой столик, на котором обычно стоял кувшин с соком, – столик развалился на куски.
Повернулся к другому:
– Тебе ведь плевать, да? Ты не будешь по нему тосковать!
Мне хотелось разнести все столы и кушетки. Хотелось отомстить им за то, что они защищены от любых потерь и горестей. Я хотел отомстить всему, что осталось равнодушным к уходу Поппеи.
А когда гнев утих, его сменили оцепенение и слабость, от которой раньше меня надежно защищала злость. Боль и печаль закрадывались в душу, сжимали своими маленькими пальчиками горло и не давали дышать.
Я повалился на кровать и весь день пролежал без движения, как будто тоже умер. Хотя, может, так оно и было.
Наконец в комнату вошли мои самые приближенные слуги.
– Цезарь, – сказал один из них, – мы принесли еду. Тебе надо поесть.
Дневной свет померк, надвигалась темнота, вот-вот должна была начаться моя первая ночь без Поппеи. Первый день без нее миновал.
Я говорил ей, что не смогу жить без нее. А теперь мне предстояла жизнь без нее, и я не знал, как с этим справлюсь.
Когда бальзамировщики выполнили свою работу и уложили Поппею в гроб, призвали меня.
Она лежала как живая. И это было… больно.
«Как такое возможно? Мне было бы легче, если бы они не справились со своей работой? Тогда я увидел бы, что тебя больше нет. А теперь мне кажется, что ты сейчас пошевелишься и встанешь. Я жду, но ничего не происходит».
Я кивнул:
– Спасибо за ваше мастерство.
И снова я был с ней наедине. Оставалось только закрыть крышку и попрощаться навеки. Я последний раз посмотрел на Поппею и сделал это, с трудом совладав с желанием снова открыть гроб и еще раз взглянуть на нее.
Для Поппеи были устроены государственные похороны с установленным на ростре гробом. И оттуда же я должен был обратиться к собравшемуся на Форуме народу.
День был пасмурным и ветреным, моросил дождь.
По обе стороны от меня стояли священнослужители четырех государственных римских религий. Кроме них, выстроился целый кордон из магистратов, преторианцев и высокопоставленных сенаторов. Они блокировали мне вид на Поппею, которую теперь могли видеть все, кроме меня.
Пришло время для прощальной речи.
Я смотрел на толпу людей в тусклых траурных одеждах с покрытыми головами.
Они ждали. Ждали, что скажет император. Сколько раз я перед ними выступал, а теперь не знал, что сказать. Император не может найти нужных слов. Но они должны быть.
Я жестом приказал прислужникам священников воскурить благовония, которые были горами свалены на высоких постаментах по обе стороны ростры. В воздух поднялись клубы дыма. Нас окутали сладкие ароматы мирры и корицы, и ветер распространил их по всему Форуму.
– Сегодня нет официально скорбящих, кроме одного, и это – ваш император. Моя потеря так велика, что для того, чтобы выразить свою скорбь, не хватило бы и целой армии плакальщиков. Я потерял августу, мою любимую жену. Она была женщиной несравненной красоты, благородства души и ума. Она была мудрой и сострадательной. И она была матерью божественной Клавдии Августы, которая теперь в пантеоне бессмертных. И божественная Поппея Августа теперь по праву займет свое место на пульвинаре рядом с дочерью.
Люди начали выть и причитать, как это принято на похоронах. Звук нарастал и эхом разносился по всему Форуму.
– Она будет похоронена нетронутой в тумулусе рода Юлиана, где теперь лежит наша дочь. И у нее, как у божественной Клавдии, тоже будет свое святилище. Я поведу процессию.
Я шагал под моросящим дождем за закрытым гробом, который несли в великолепном паланкине. За мной двигались раскачивающиеся на ходу священники и плакальщики. Длинное шествие из скорбящих, извиваясь, миновало весь Форум и вышло к Марсову полю.
В огромном тумулусе, где покоился прах самого Юлия Цезаря, было две бронзовые двери, и они уже были открыты.
Я стоял и смотрел, как Поппею заносят туда, куда я не смогу за ней последовать.
Говорят, жизнь должна продолжаться. Но как?
Несколько дней после похорон я не выходил из своих покоев, и она все еще была там. Все вещи, которые она видела, к которым прикасалась, остались и словно дразнили меня. Я ощущал ее присутствие, но, когда оборачивался, она исчезала.
Слуги тихо приходили и уходили, приносили еду и уносили ее нетронутой.
Не сомневаюсь, что философы-стоики заявили бы, что моя глупость заключается в том, что я сформировал в себе привязанности к земным объектам. Один в своих рассуждениях дошел до признания, что, когда держит в объятиях свою жену, всегда сознает, что сжимает в руках скелет, а его жена всего лишь плоть, которая когда-нибудь будет подвержена разложению. То есть если мы сможем отстраниться от всех, кто неминуемо погибнет, то и не почувствуем боли, когда они нас покинут.
Но это не жизнь.
Я не смог найти утешения в философии, как не нашел и в попытках заново трактовать все факты, чтобы так их изменить.
