Поэты понимают о жизни больше, чем все философы, вместе взятые. И только у них я смог найти утешение, хоть оно и было недостаточным.
Гомер писал:
Архилох:
И он был прав.
Но Сапфо все понимала лучше всех:
Так и проходили мои дни и ночи.
Но, как и сказал поэт, мое состояние не улучшалось и не становилось хуже вне зависимости от того, чем я был занят, и со временем я вернулся к своим обязанностям: подписывал документы, встречался с консилиумом, совещался с моими доверенными советниками – Тигеллином, Нимфидием, Эпафродитом и Фаоном. Только с ними я мог говорить свободно, без оглядки на каждое сказанное слово.
Помимо государственных дел, предстояло обдумать, как поступить с прислугой Поппеи и с ее рабами, как распорядиться ее вещами. И еще оставался нерешенным вопрос с ее стадом ослиц, которое она держала, чтобы принимать ванны из молока.
Я наведался в ее покои и все там осмотрел.
Роскошная кровать, инкрустированные слоновой костью кушетки и столики, множество дорогих духов и масел в пузырьках и флаконах из стекла и алебастра. И драгоценности…
Взял золотое ожерелье с девятью драгоценными камнями, каждый из которых символизировал небесное тело. Это ожерелье я лично заказал для нее у одного купца из Индии. Оно было на Поппее накануне Великого пожара.
Вспомнил, как Поппея обрадовалась моему подарку и как не хотела его снимать. Решил, что его оставлю, а все остальное продам и вырученные деньги отправлю в казну. Детей у нас не было, так что и хранить украшения было не для кого. Если бы я оставил драгоценности Поппеи, они всегда напоминали бы мне об этом.
Слуг и рабов можно было без труда распределить по другим домам, но ее музыкантов и Спора я хотел оставить себе. Из-за его поразительного сходства с Поппеей мне казалось, что если я его отошлю, то в каком-то смысле снова ее потеряю. Увидев его в первый раз после похорон, я испытал одновременно и боль и успокоение.
Когда-то давно я ей сказал: «Теперь я знаю, где, если понадобится, найти еще одну Поппею». А она ответила: «Надеюсь, этого не будет. В том смысле, что другая Поппея тебе никогда не понадобится».
Тогда было так легко смеяться и шутить из-за их сходства.
В память о Поппее я даровал Спору свободу, но он выбрал остаться во дворце, настолько близко к ней, насколько это возможно.
Прошло много времени, прежде чем я смог вернуться в когда-то обожаемый мной Золотой дом. Теперь его красота померкла в моих глазах, ее заслоняла великая печаль.
Пройдя в зал Гектора, я остановился: мозаичный пол был перестелен – вероятно, потому, что обширные пятна крови навсегда повредили оригинал.
Фреска, на которой Протесилай и Лаодамия заново, уже в вечности, проживали свою трагедию, казалась мне зловещей. Я приказал ее закрасить, но потом передумал, поняв, что она – последнее, чем любовалась Поппея, и что именно Поппея ее заказала, так что, если бы фреску уничтожили, это было бы равносильно отказу исполнить желание Поппеи.
Но я больше не хотел все это видеть и, решив, что уже никогда не войду в этот зал, приказал его закрыть. Пусть следующие поколения любуются ее красотой.
Но будут ли эти следующие поколения? Каким было жуткое пророчество в одном из моих снов?
«Камня на камне не останется, не останется ничего, что тебе дорого».
И какой тогда смысл бороться с судьбой, бороться против забвения?
В один из дней Тигеллин явился с вестью, которая словно была нацелена на то, чтобы разбередить мою рану.
– Снова подлые слухи, – сказал он и положил передо мной донесение.
У меня не было никакого желания это читать.
– Просто перескажи. Что на этот раз?
Судя по виду, префект преторианцев действительно не хотел произносить это вслух, но ему было поручено следить за всеми опасными течениями в Риме, так что пришлось.
– Говорят, что ты был причиной смерти императрицы.
Боги, я, как никто другой, винил себя в этом. Но только врач и повитухи знали о том, что произошло в действительности. Даже Тигеллин не был в курсе.
– И что же говорят?
– Говорят, что она была недовольна тем, что ты поздно вернулся с гонок колесниц. Ты разозлился и ударил ее ногой, хотя она и была беременна.
Я тяжело вздохнул. Сколько нужно злости, чтобы такое представить.
– Не было никаких гонок, и я не бью людей ногами.
Я вообще никого в жизни не ударил, но Тигеллину не надо было это объяснять.
– Знаю, цезарь, – кивнул он. – Но как нам это пресечь?
Великий пожар преподал мне урок, и я хорошо его усвоил. Если слухи распускаются преднамеренно, их практически невозможно пресечь или опровергнуть.
– Это не в наших силах, – ответил я. – Только Поппея могла бы их остановить.
Мне уже было все равно. Я устал от ложных обвинений и слухов. Пусть себе горят, пока не истлеют.
