И я был всему виной. Если бы меня не переполняла радость, я бы не стал кружить Поппею. Но – нет. Я ведь кружил ее тогда, после своего выступления в театре Помпея, и ничего страшного не случилось. Да, не случилось, но тогда я твердо стоял на ногах. Сейчас пол был скользким и, если бы я позволил рабам его отмыть от разлитого вина…
Если бы… Это «если бы» можно повторять тысячу раз. Было множество вариантов развития событий, при каждом из которых я не смотрел бы теперь на безжизненную Поппею. Но все случилось именно так, как случилось. Жуткий фатальный финал. И, несмотря на все наши любимые мифы, боги ничего и никого не вернут.
Когда появился Андромах с двумя повитухами в сопровождении нескольких рабов, слабый свет уже просачивался в зал, и от этого свет ламп как будто потускнел.
Сначала они с опаской заглянули в дверь и словно не решались войти. Но потом старшая повитуха решительно двинулась вперед, а за ней и остальные с бинтами, простынями и чашами с водой.
– Я могу ее осмотреть? – спросила она.
– Да, – кивнул я, но сам вышел из зала.
Мне было невыносимо даже думать о том, как они будут ее осматривать. Пока ждал в соседней комнате, слышал их приглушенные голоса и скрип ножек передвигаемой по полу кушетки.
Спустя какое-то время ко мне вошел Андромах.
– Цезарь, мы закончили, – проговорил он, и мы вернулись в зал Гектора.
Кушетку передвинули подальше от растекшейся по полу крови. Поппею накрыли чистой простыней, руки ее скрестили на груди.
– Она умерла от потери крови, – сказал Андромах.
Такое только слепой мог не понять.
– Травма живота вызвала резкое смещение плода, и он оторвался от матки, – стала объяснять повитуха, которая, естественно, была более опытна в таких вопросах, чем Андромах. – Когда такое случается, потеря крови настолько велика, что мать умирает и ребенок обычно тоже.
«Это я сделал. Это все из-за меня».
– Должна тебе сказать, что такое порой случается без каких-либо видимых причин. Этому не обязательно предшествуют травмы, и предсказать, когда случится беда, невозможно. У августы были проблемы с вынашиванием, так что, возможно, она была предрасположена к такому исходу.
«Да, но я запустил этот процесс».
– Ребенок тоже потерян. – Андромах указал на маленький белый сверток. – Он был слишком мал, чтобы выжить.
Я чувствовал, что вот-вот сломаюсь, но не хотел, чтобы это произошло у них на глазах, поэтому махнул рукой, указывая на дверь, и разрыдался.
Все ушли. Со мной осталась только Поппея. Она безмятежно лежала на кушетке со скрещенными на груди тонкими бледными руками и была прекрасна, но не так, как при жизни. Сейчас она была воплощением абсолютного покоя и совершенства. Красота, которая навсегда останется неизменной. Бессмертная красота.
Когда солнце уже стояло в зените, в дверях зала появился Эпафродит. Не сказав ни слова, вошел и, встав возле кушетки, посмотрел на укрытое простыней тело. Забыв о протоколе, положил руку мне на плечо. И я из-за этого его жеста снова заплакал.
– Цезарь, мы должны заняться приготовлениями, – наконец сказал он. – Для августы.
– Приготовлениями? – не понял я.
– Похорон.
Да, похороны…
– Мне начать готовить место для кремации? – спросил он.
– Нет!
– Мы перенесем ее с величайшим уважением и все сделаем крайне аккуратно.
«Ее перенесут к погребальному костру. Уложат на него. Зажгут огонь. Треск, искры, ее плоть будет плавиться и почернеет».
– Нет! Кремации не будет! Я не позволю ее уничтожить!
– Но, цезарь, это необходимый ритуал. Таковы традиции Рима.
– Не для моей дочери и не для августы. Она будет забальзамирована.
Я не мог сделать шаг из переполнявшего меня настоящего в мир того, что за ним последует. В мир практических решений, где надо ответить на вопрос: что мы будем делать с телом Августы? Но сразу понял, что она должна быть забальзамирована. Ее надо сохранить, она не должна исчезнуть.
– Забальзамирована? – Эпафродит вздохнул. – Но объем снадобий, необходимых для бальзамирования взрослого, существенно отличается от того, что требуется для бальзамирования младенца.
Тут я сорвался на крик:
– А я разве больше не император?! Разве не в моих силах добыть гору нужных снадобий?! Достань все, что нужно! Свяжись со всеми купцами, которые имеют дело с Аравией, но достань!
Эпафродит в шоке отступил на шаг и, поклонившись, поспешил прочь, снова оставив меня наедине с Поппеей.
Я опустился рядом с ней на колени:
– Не позволю тебе навредить. Ты хотела, чтобы твоя красота никогда не померкла. Обещаю, я исполню твое желание.
По прошествии еще какого-то времени меня убедили покинуть зал и вернуться в нижний дворец, а слуги на закрытых носилках унесли Поппею туда, где ее приготовят к вечности.
Оказавшись во дворце, я почувствовал себя потерянным и отрезанным от всего остального мира.
Вокруг ничего не изменилось… Я не мог понять, как такое возможно. Почему кушетки и круглые столики по-прежнему стоят на своих местах? Как они не чувствуют эту страшную потерю? Они – неодушевленные, и я ненавидел их за это. За их безразличие к нашей смертности.
