Но на душе тем не менее стало тошно.
Как и все, я слышала о смерти Поппеи и о том, что виновен в этом Нерон. Да, даже в Веллетри люди делились этими слухами, что, впрочем, логично, ведь чем дальше ты находишься от места начала истории, тем более искаженной она до тебя доходит.
Говорили, будто она упрекала его в том, что он поздно вернулся во дворец и он ударил ее ногой в живот.
Я могла поверить в то, что она набросилась на него с упреками. Она была властная и придирчивая, – это я поняла, когда получила от нее написанное в повелительной и краткой форме приглашение во дворец.
Но я ни за что не поверила бы, что он ударил ее, и не только ее, а вообще кого бы то ни было. Он мог наносить по людям смертельные удары, но делал это на расстоянии, присылая им постановления об аресте. Да и постановления эти присылал только тем, кто первым хотел его убить.
А в том, что он ее любил и любил безумно, я никогда не сомневалась.
У меня болело за него сердце. Как он теперь будет жить без нее? Она и Тигеллин были его самыми близкими друзьями и советчиками. Теперь остался один Тигеллин.
Все политические фигуры, которые окружили его в те времена, когда мы были вместе, ушли, умерли, исчезли: Агриппина, Бурр, Октавия, Британник, Сенека… И вот теперь Поппея.
Уцелели только мы двое. Как странно. Пусть боги дадут нам сил все преодолеть и идти дальше.
Я приехала на похороны. Стояла в толпе у ростры. Почему приехала? На этот вопрос мне трудно ответить. Я могу лишь сама себя спрашивать. Потому что хотела хоть опосредованно присутствовать в его жизни? Потому что теперь сильнее, чем когда бы то ни было, хотела его защитить? Или просто хотела снова его увидеть, пусть даже издалека? Странно сознавать, что не способна толком в себе разобраться.
День был холодным и ветреным. Моросил дождь. Какой-нибудь поэт сказал бы, что сами небеса горевали по умершей. А простолюдин сказал бы, что зря не прихватил шляпу.
На Форуме собралась огромная толпа, и это было еще одним свидетельством популярности Нерона в народе.
На ростре за гробом Поппеи выстроились ряды высокопоставленных римлян и военных. Она, бледная, лежала, окруженная ветвями мирта, ее янтарные волосы волнами опускались вдоль плеч. По обе стороны от постамента с гробом были установлены две огромные курильницы, и, когда благовония воскурили, густой дым окутал всю ростру.
А потом появился он в темной траурной тоге и начал говорить. Сначала говорил так тихо, что я едва слышала, но потом его голос набрал силу. Он превозносил ее человеческие качества, сказал, что она обожествлена, и пообещал возвести в ее честь храм. А я слушала и понимала, сердцем чувствовала: все, чего он хочет, – это рыдать, вопить, обращаясь к небесам, а не произносить спокойным и уверенным голосом эту прощальную речь.
Он был совершенно разбит и опустошен и выглядел старше своих двадцати семи лет. Где тот мальчик, которого я когда-то знала?
Речь закончилась, настало время перенести гроб к месту кремации. Гроб с благоговением закрыли и опустили с ростры. Потом спустился Нерон, а за ним все, кто стояли на ростре. Гроб понесли. Нерон шел за ним. За Нероном шагали священнослужители, сенаторы и военные, а уже за ними потянулись все, кто был на площади.
Он прошел мимо меня, но не увидел: его взгляд был устремлен на раскачивающийся перед ним паланкин с гробом. Я немного выждала и, держась на расстоянии, двинулась следом.
Похоронная процессия, извиваясь, миновала Форум и свернула к Марсову полю. Но мы не остановились на открытом пространстве, традиционно отведенном для кремаций. Мы продолжали идти, и люди, которые шли рядом со мной, не понимая, что происходит, начали тихо переговариваться.
Потом кто-то довольно четко сказал:
– Он не станет ее кремировать. Ее забальзамировали и теперь несут прямиком в тумулус Юлианов.
– Не будет кремировать? А как же римские традиции?! – воскликнул шедший рядом со мной мужчина.
– Это чужестранная традиция… – пробурчала какая-то женщина. – Египетская!
– Он любит все неримское, – откликнулся мужчина. – Взять хоть эти греческие игры…
– Но бальзамирование! – с тревогой в голосе воскликнул какой-то юноша, как будто это было что-то порочное.
– И обошлось наверняка в целое состояние. Все эти привозные снадобья… И благовония возле ростры, таких запасов на год хватит! – недовольно проворчал хромой старик, который шел, опираясь на палку.
Но если они забыли, то я-то помнила, что он так же похоронил свою дочь Клавдию. Возможно, ему было невыносимо даже думать о том, что их предадут огню. Или он хотел верить, что они не перестали существовать, а просто уснули.
Перед нами вырос огромный тумулус, насыпной курган, под которым сначала была похоронена дочь Цезаря в своем саркофаге, а потом и сам Цезарь, а за ним и забальзамированное тело Друза, первого Германика. Так что Нерон не был первым, кто хоронил своих забальзамированных близких.
Перед распахнутыми в темноту бронзовыми дверями вознесли короткие молитвы. Нерон прикоснулся к гробу и кивнул, разрешая занести внутрь.
