Повернулся спиной к тумулусу. Я стояла совсем рядом, но он меня не видел. Но возможно, не только оттого, что горе застилало ему глаза, у него ведь было слабое зрение.
Когда-то он подарил мне отшлифованный изумруд, который использовал, чтобы лучше видеть, как состязаются колесницы на гонках. Я до сих пор хранила этот прозрачный камень. Он лежал на моем рабочем столе и служил напоминанием о том, что даже император может быть уязвим.
Теперь надо было выбрать место для храма Поппеи.
Сенат формально проголосовал за ее обожествление, но именно я должен был выбрать место для святилища. Решение этой задачи еще какое-то время словно бы удерживало ее рядом со мной.
Возвести храм в Риме? Здесь она была императрицей и здесь упокоилась.
Но когда мы вернулись на ее виллу под Неаполем, Поппея так радостно, так искренне воскликнула: «Как же хорошо оказаться дома!» И значит, ее сердце принадлежало тому месту, и она хотела бы, чтобы именно там я возвел храм в ее честь. И для меня Неаполь с его греческим, а совсем не римским темпераментом тоже был духовным домом.
Я выбрал место на холме с видом на сверкающий залив. Оттуда и ее виллу тоже можно было рассмотреть. Решил, что сам спроектирую храм и, когда его возведут, позову ее: «Возвращайся снова домой».
Теперь, сделав все, что нужно, чтобы достойно и с почестями ее проводить, пришла тоска. Ведь во время траурных ритуалов, когда мы провожаем своих любимых умерших, мы прощаемся и с чем-то очень ценным внутри себя и понимаем, что прощаемся навсегда.
Я вернулся в Рим.
Дворец был притихшим и словно опустевшим… Или мне так казалось из-за того, что ее там больше не было.
На самом деле во дворце повсюду сновали рабы, просители и посланцы. Но по ночам, после их ухода, дворец действительно становился пустым, а вместе с этой пустотой приходили навязчивые мысли.
Мать.
Поездка в Неаполь и к заливу пробудили воспоминания, которые тоже были неразрывно связаны с этими местами.
Я сидел в полумраке своей комнаты, баюкал в руках чашу с вином, а у меня в голове зазвучало ее проклятье из «Октавии»:
Я отпил большой глоток терпкого вина и подумал: «Нет, хоть здесь ты ошиблась. Не было никакого погребального костра».
Поставил пустую чашу на стол и снова ее наполнил. До краев.
Мне не было нужды сверяться с оригиналом, эти слова навсегда врезались в мою память:
Она добилась своего. Ее месть была жестокой и ироничной. Она наблюдала за мной, проклинала, а теперь я случайно убил мою самую дорогую на свете женщину, как намеренно убил мать.
Она была моей Герой, а я – ее Геркулесом. Гера довела Геркулеса до безумия, и он случайно, не желая того, убил свою жену и детей. А когда разум вернулся к нему, начались муки совести и неотступное чувство вины.
Я допил вино. Неотступное чувство вины.
Но для меня не было двенадцати подвигов – ни немейского льва, ни лернейской гидры, ни Авгиевых конюшен.
Я должен был оставаться императором, защищать и направлять Римскую империю. Мудро и храбро, насколько могу, идти вперед, невзирая на всю критику, несмотря на оппозицию и не обращая внимания на липкую лесть и соглашательство.
И что ждет меня в конце этого пути? Амброзия и вознесение на Олимп, как Геркулеса? Нет, самое большее, на что я мог надеяться, – это достойное место в истории… В истории смертных.
Император должен день за днем выходить на политическую сцену, выступать на которой в разы скучнее, чем на настоящей, театральной. Почему реальность так скучна? Почему то, что происходит на театральной сцене, кажется более реальным, чем то, что происходит в жизни?
Государственный визит Тиридата должен был состояться в конце весны. Он был в пути уже четыре месяца, но до финишной черты ему было еще далеко. Мне же надлежало все организовать, спланировать зрелище, достойное такого события.
И в то же время идея отправиться в Грецию и участвовать там в состязаниях не только не покинула меня, а, наоборот, все больше занимала мои мысли. Если я на это пойду, надо будет много практиковаться и готовить новый материал для выступлений… Это непросто, даже когда ты полон энтузиазма, а когда подавлен, так и вовсе невозможно.
И все же я понимал, что Греция может стать единственным средством, которое излечит меня от апатии. Я планировал не только состязаться в поэзии и музыке, я хотел выступить в гонках колесниц и, возможно, не на квадриге, а с бо́льшим количеством лошадей.
