Я намеренно ставил перед собой почти невыполнимые задачи, потому что, когда твой разум и тело сталкиваются с подобными вызовами, все остальное просто выветривается из головы.
А тем временем я столкнулся с испытанием иного рода.
Сразу по окончании траура у некоторых сенаторов появились амбиции сделать своих дочерей императрицами. Сначала они лукаво намекали, что, возможно, у меня есть желание пригласить к себе во дворец на, так сказать, интимный ужин Друзиллу, или Флавию, или Квинтину. Я никак не реагировал на их намеки, и тогда они стали более настойчивы, прямо как пчелы в теплый день. Пришлось бежать.
Но, будучи один в своих покоях, я задал себе честный вопрос: намерен ли я оставаться до конца жизни в одиночестве?
Мне двадцать восемь лет. У меня все еще нет наследника. Да, я жил один и чувствовал, что это правильно. Но чтобы до конца жизни? Если я сойдусь с одной из этих сенаторских дочерей, мне станет не так одиноко? Или наоборот?
В общем, со временем я решил уступить осаждавшим меня сенаторам и пригласил Элию Паулину, дочь сенатора Элия, поужинать со мной во дворце. Поужинать, и только? Я даже сам с собой не оговаривал какие-то другие варианты.
Элия – тоненькая светловолосая девушка с овальным личиком, пятнадцати лет от роду. Во дворец ее сопровождал отец с двумя рабами. Отец не очень внятно произнес традиционные приветствия и растворился в воздухе. Рабы остались как провожатые при молодой особе, но в обеденную комнату за нами не последовали.
Я жестом пригласил Элию сесть на одну из кушеток и, чтобы она немного расслабилась, приказал своему рабу принести нам вина и оливок.
Элия сидела на краешке кушетки, сложив руки на коленях, и смотрела на меня невинными глазами.
– Ты меня боишься, да? – спросил я как можно мягче.
Элия кивнула и опустила глаза.
– Не стоит. Я не кусаюсь.
– Но ты правишь всем миром!
А, это…
– К такому можно привыкнуть.
Но я видел, что она никогда не привыкнет. Она была слишком юной, ребенок по сравнению с Поппеей.
Держалась Элия напряженно, разговор не очень складывался, но в процессе мне открылось, что она обучается дома, умеет ткать, играет на флейте и у нее есть попугай. Больше говорить было не о чем, этим ограничивался круг ее интересов. Элия была очень милой, очень скромной и для меня очень девственной во всех смыслах.
Я вернул ее отцу нетронутой, какой он ко мне ее и доставил.
Следующее приглашение досталось Горации, дочери сенатора Горация. И эта девушка казалась многообещающей. Я знал, что она изучала греческий. Но начал ощущать себя как в конюшнях Ланата, где выбирал себе обладающих определенными достоинствами лошадей.
Горацию, как и ее предшественницу, доставил ко мне отец с двумя рабами. Но, в отличие от отца первой кандидатки, этот хотел принять участие в трапезе. Пришлось ему сказать, что он будет приглашен отдельно и как-нибудь в следующий раз.
Горация была рослой широкоплечей девушкой. Ей было семнадцать – многовато для замужества. С ней что-то не так или она просто слишком разборчива?
Вместо того чтобы чинно сесть на край кушетки, Горация предпочла забраться на нее и скрестить ноги, демонстрируя свои мускулистые икры.
Она меня не боялась, о нет. Задавала вопросы, некоторые личного характера. Люблю ли я принимать ванны с холодной водой? Как долго могу в такой просидеть? Какие масла и втирания предпочитаю?
Ела она совсем не изящно, а скорее жадно, и пальцы у нее очень скоро стали жирными. Процитировала мне посвященные еде строки Пиндара. Да, греческий она знала – это правда. Потом попросила процитировать нечто подобное. У нас началось состязание: кто больше процитирует греческих поэтов.
После еды появились музыканты и стали нам играть, а мы продолжили разговор, вернее, она продолжила. Потом я махнул музыкантам, чтобы они ушли. Тут Горация подступила ко мне и, положив руки на плечи, попыталась поцеловать.
При этом игриво произнесла:
– А теперь десерт.
– Десерта в меню не было, – сказал я и отодвинулся назад, причем постарался, чтобы это прозвучало легко и не обидно.
– Это в моем меню, – улыбнулась Горация. – Я на всю жизнь сохраню память о том, как была удостоена чести оказаться в постели императора.
Теперь я почувствовал себя уже не отборщиком, а жеребцом, которого решили выбрать из табуна.
– Боюсь, о себе я такого сказать не могу, – отозвался я.
И Горация тоже была возвращена отцу в том виде, в каком он ее ко мне привел.
Прошло какое-то время, прежде чем я снова ступил на этот путь, но на сей раз все произошло случайно.
Сенатор Гай Туллий, которому я симпатизировал, как-то упомянул, что его дочь просто одержима греческими играми и мечтает отправиться в Олимпию и принять участие в Герайях[124], единственных соревнованиях, которые устраивались для девушек.
– Она такая быстрая? – удивился я.
– Да, очень. Но у нас проводится так мало соревнований, где она могла бы себя испытать.
– А как ее зовут? Аталанта?[125] – в шутку спросил я.
– Туллия, – ответил сенатор.
– Я бы хотел с ней познакомиться, – произнес я, причем совершенно искренне.
