После этого я жестом пригласил его подняться на ростру по специально возведенному пологому скату и сесть у моих ног.
Тиридат так и сделал: поднялся по скату легкой пружинящей походкой и сел у моих ног. Я же наклонился и, взяв Тиридата за руку, заставил встать, после чего снял с его головы тиару и заменил ее на диадему.
Радостные крики эхом разнеслись по всему Форуму.
– Рим коронует тебя! – воскликнул я. – С этой диадемой все народы узнают о том, что ты признан законным царем Армении.
Теперь я поведу его в украшенный золотом театр. Я, тот, кого сравнили с Митрой, глазом солнца. Золотой день благодаря благословению Сола продолжался.
Он, Сол, освещал нас, пока римляне перетекали от ростры в театр и рассаживались по трибунам. Театр, увы, вмещал всего одиннадцать тысяч, а так зрителей было бы в разы больше.
Выждав какое-то время, чтобы публика заняла свои места, мы с Тиридатом спустились с ростры и пошли сквозь ослепительно-белое море ликующей толпы с зелеными всплесками пальмовых веток.
– Ради такого стоило отдать дороге девять месяцев, – с благоговением проговорил Тиридат. – Мы слышали о великолепии Рима, но лишь немногие из нас видели его. Для нас толпы римлян – это легионы солдат, прибывшие, чтобы сразиться с нами.
– С этого дня наши легионы будут сражаться плечом к плечу с вашими, – заверил его я.
Толпа с радостными криками то и дело забрасывала нас розами, порой их было так много, что приходилось уворачиваться.
– Рим настолько богат, что может позволить себе топтать розы, – с искренним восхищением сказал Тиридат, наступая на цветы.
Мы шли дальше, и нас окружал дурманяще сладкий аромат.
Наконец приблизились к театру. Немного постояли перед увешанным гирляндами фасадом и вошли внутрь.
Солнце было почти в зените, его лучи били сквозь натянутый фиолетовый шелковый навес и заливали все под ним лиловым светом, а белые туники начинали светиться каким-то неземным светом.
Заметив нас, вся публика встала и зааплодировала. А я даже зажмурился от пульсирующего свечения золотых стен.
Взглянув наверх, увидел себя, скачущего на колеснице среди звезд. Еще раз огляделся, наслаждаясь красотой и символизмом убранства театра.
– Великий император! – кричали римляне, вскакивая со своих мест. – Император!
Император.
Теперь я мог принять титул, который путем народного одобрения даровали победоносным верховным полководцам.
Я поднял руки, призывая к тишине:
– Смиренно принимаю от вас этот титул. И сегодня мы здесь, чтобы отпраздновать великий момент в истории Рима – примирение с нашим извечным врагом и наступление мира, мира во всей империи. И потому я сегодня закрою двери в храм Януса.
– Воистину золотой день! – кричали римляне с трибун. – Мы окружены золотом! Оно повсюду! И мир! Золотое время венчает этот день!
Мы с Тиридатом поднялись на сцену. Дальше последовала церемония из речей и обмена дарами.
Я смотрел на ряды облаченных в белые одежды зрителей на трибунах театра Помпея, а солнце медленно двигалось над ними, – это Сол ехал по небу в своей колеснице. И я чувствовал такой восторг, что казалось, вот-вот оторвусь от земли или уже оторвался. Солнце согревало голову, как будто Сол помазал меня.
«Все будет хорошо. Все беды остались позади. Солнце возвращается после штормов и бурь».
Тиридат принес мне в дар парфянский меч в украшенных эмалью ножнах. И передал его со словами:
– Этот меч – копия моего. Маршируя через Кавказские ворота, мы будем нести наши мечи как братья.
Должен признать, эта идея увлекла меня. Возможно, если живешь достаточно долго, в конце концов тебя начинают привлекать ранее отвергнутые идеи.
Я в ответ преподнес Тиридату римский меч в инкрустированных драгоценными камнями ножнах.
Речи продолжили послы и сенаторы, и все они были скучны. Солнце миновало зенит и начало спуск к западу.
Людям все это стало надоедать, я видел характерные движения на трибунах. Но оставалось еще одно действо.
Глашатай вышел вперед и объявил:
– А теперь, в заключение, император исполнит поэму, которую написал специально для этого события.
Я работал над поэмой и музыкой для ее сопровождения уже какое-то время, одновременно с несколькими другими, которые готовил для выступлений в Греции.
Было довольно трудно войти в состояние, необходимое для сочинительства, но, если бы я этого не сделал, если бы не нашел энергию для создания этого материала, о поездке в Грецию можно было бы забыть.
Мне подали кифару, я принял ее с благоговением, перекинул ремень через плечо и расположил инструмент на левой руке. Поднял голову и посмотрел на ряды зрителей.
«Аполлон, Сол, если желаешь, чтобы твой сын – и ты – удостоился почестей, направь мои руки и голос».
И я начал.
В первый момент вернулись, казалось бы, забытые страхи и скованность, но потом Аполлон принял меня в свои объятья, и посторонние чувства исчезли, остались только музыка, и поэзия, и восторг от того, что я могу их исполнять.
Я обрел истинную свободу. Я оторвался от земли и воспарил в царство воображения и вечности.
