Я огляделся по сторонам. Надо было выйти из зала, – такие разговоры прилюдно лучше не вести. Продолжая держать Статилию за руку, я повел ее к двери в дальнем конце зала.
Кивнул стражникам:
– Все в порядке. Она почувствовала слабость, мы выйдем подышать свежим воздухом.
Как только вышли за дверь – стражники и тут стояли неподалеку, – я сразу ее отпустил.
– Теперь говори.
Статилия потерла руку:
– Какой же ты, несмотря ни на что, доверчивый. У меня мог быть и второй нож, больше первого, которым только кусочек ткани и можно отрезать.
– Сомневаюсь, – ответил я и стал ждать, что она скажет дальше, но она молчала, и я пояснил свою мысль: – Если у тебя с собой был бы большой нож, ты бы меня прирезала и с тогой возиться не стала.
– Мне была нужна ткань, потому что с ее помощью можно сделать то же, что и ножом.
– О чем ты?
– Кусочек ткани от императорской тоги, в которую он облачился в день, когда сам себе воздавал хвалы, вбирает в себя все черты хозяина.
Она хотела меня проклясть. Хотела получить кусочек тоги, которая была не только моим облачением, но еще и символизировала мой титул.
– Это и тебя делает изменщицей, – сказал я. – Ты знаешь закон: все, что подвергает меня опасности, есть оскорбление величества и государственная измена.
– Закон. Какое мне дело до закона?
– Осторожнее выбирай слова, – предостерег я. – Не обрекай себя на погибель поспешно сказанными словами.
– Я уже обрекла себя. Схвачена и разоблачена. Давай же делай, что считаешь нужным, зови стражников!
И она сама начала махать стражникам, но я снова схватил ее за руку:
– Это слишком просто. Я хочу знать конкретную причину, из-за чего ты решила меня убить. Ты мне расскажешь, – я это заслужил. И мы не в суде: только я услышу твои слова.
Статилия глубоко вздохнула и задумалась. А я вспомнил, как мне понравилось с ней беседовать на церемонии открытия Золотого дома. Вспомнил ее слова: она одобрила мое участие в гонках на колесницах. Тогда мне показалось, что она держится как добрый и мудрый друг и способна заглянуть за пределы очевидного и обыденного. И даже подумалось, что ей можно довериться.
А вот ее муж Вестин – это другое. Я не удивился, что он оказался одним из заговорщиков, ведь он всегда с пренебрежением отзывался о моих идеях и саркастически относился к проводимой мной политике. И никогда, в отличие от Петрония и Лукана, не изображал из себя моего друга.
– Ты приговорил моего мужа, опираясь лишь на свидетельства других и не выслушав то, что он мог сказать в свою защиту.
– Мне эти свидетельства показались вполне достаточными, – сказал я. – И он сам предпочел ничего не говорить, хотя возможность у него была. Вместо этого он устроил ужин и покончил с собой в комнате наверху, пока гости ожидали его внизу. – Тут я горько усмехнулся. – Ну хоть не выставил себя на посмешище, как Петроний.
– Для нас, для тех, кто ждал за накрытым столом, ожидание было жутким и бесконечным. А потом ты имел наглость прислать весть: мол, мы можем разойтись!
– Я никого не хотел оскорбить. Совсем наоборот.
– А я не могла никуда уйти! Я была вынуждена сидеть за этим столом. Просидела так несколько часов, потому что не хватало смелости подняться наверх. А потом пришел раб и сказал, что все кончено. И я должна была подняться и увидеть то, что меня там ожидало. Они его уже обмыли, но гору окровавленных полотенец еще не убрали. Он оставил мне письмо.
– Сочувствую твоей потере, но это было потерей и для меня тоже, – сказал я.
– И что же ты потерял?
– Доверие, дружбу. Впрочем, думаю, на это ты скажешь, что у меня никогда ничего этого не было, одни только фантазии и притворство.
– Так ты понимаешь, почему я захотела тебя проклясть? Я хочу, чтобы ты был жалким в конце своей жизни, может, даже захотел бы убить себя, как убил себя мой муж, и при этом не знал, кто ждет внизу. Может, вообще никто. Может, это самое худшее, что может наслать на тебя проклятье. Никого за столом внизу, никого, кому не все равно.
Голос Статилии – глубокий, чувственный и как будто обволакивающий – для меня был ее самой сильной и привлекательной чертой. Прежде произносимые ею слова успокаивали или забавляли. Теперь они проклинали. Ей даже отрезанный кусок тоги был не нужен: все просто – сами слова насылали проклятие.
– А вот теперь ты себя обрекла, – сказал я. – Ты обрекла себя своим признанием.
– Так зови стражников и покончи с этим. Не играй со мной, как мой муж играл с приглашенными на ужин гостями.
– Кроме меня, о твоем признании никто не знает.
– Скоро узнают все. Я перешла черту, спасения нет.
И словно в ответ на ее слова со стороны садов подул теплый, насыщенный сладким ароматом роз ветер. А потом на террасе появилась едва видимая в свете факелов Поппея. Но конечно же, это был Спор. Не призрак, а что-то вроде отголоска призрака. У меня сжалось сердце. Но это была лишь химера.
– Выходи за меня, – неожиданно сам для себя предложил я. – Стань моей женой, только это будет для тебя спасением и подарит защиту от любого суда.
Статилия изумленно на меня посмотрела:
