На террасе над храмом находился театр, где проводились посвященные Аполлону состязания. Скоро я выйду на его сцену, и мое выступление будет подношением богу.
Мы расположились неподалеку от театра в роскошных, специально для нас построенных временных покоях. Оттуда открывался вид на всю долину, и, когда на закате тени сползли по склону горы, ее ненадолго укрыл яркий синий туман, а потом сияние потускнело.
В тот вечер я заучивал отрывок из «Ниобы», с которым собирался выступить на конкурсе через несколько дней. Эта история всегда меня захватывала, и на Сублаквее у меня было несколько статуй гибнущих сыновей и дочерей гордой царицы.
Например, в спальне стояла статуя молодой женщины, которая словно пребывала между сном и смертью. Ее голова была повернута набок, и, глядя на нее, можно было представить переход из одного состояния в другое. Всякий раз, просыпаясь, я видел ее и благодарил богов за то, что мой сон не стал вечным.
А в атриуме раненный в спину сын Ниобы пытался устоять на ногах, и на лице его отражались испуг и смятение.
Другая статуя изображала женщину, которая, уже опускаясь на колени, тщетно пыталась вытащить из спины стрелу.
У Ниобы было семь сыновей и семь дочерей, ее прокляла Лето, мать Артемиды и Аполлона, за то, что Ниоба сказала, что раз у нее больше детей, то она плодовитее богини. Но превзойти богов никому не дано. Лето приказала своим детям убить детей Ниобы. И Аполлон с Артемидой безжалостно расправились со всеми.
И вот у ног несчастной матери лежат тела ее четырнадцати детей… Она рыдала так горько и так долго, что боги сжалились над ней и превратили в камень, из которого днем и ночью струилась вода.
Софокл и Эсхил сочинили трагедии о Ниобе, и я выбрал трагедию Софокла. В трагедии Эсхила Ниоба предавалась горю молча, а с такой подачей состязание в драме не выиграть. Молчание может быть красноречивым, но оно не позволяет актеру выразить свои эмоции.
Чтобы погрузиться в нужное состояние, мне надо было побыть одному. Я отпустил всех слуг и постарался перевоплотиться в Ниобу, прочувствовать ее горе от невосполнимой потери детей, над которыми, несмотря на все ее мольбы, не сжалились ни Аполлон, ни Артемида.
Мне была знакома эта боль, я тоже потерял дочь и сыновей, которые были слишком малы, чтобы выжить. Их тоже отняли у меня боги. Да, другого объяснения этому не было. Боги, завидуя нашему с Поппеей счастью, обрушили на нас невыносимые страдания.
Но материнское горе отличается от горя отца, и, чтобы стать Ниобой, мне сначала надо стать Поппеей. У меня была ее маска, и я мог бы надеть ее для выступления, разделить свой опыт с Поппеей, вернуть ее к жизни на сцене.
Да, эта трагедия о невосполнимых потерях, но я мог бы показать, что все можно обратить вспять хотя бы на один час на сцене театра.
Я положил маску на стол, выровнял, чтобы удобнее было ее рассматривать. Глаза маски были пусты, но все остальное до мельчайших деталей было точной копией ее лица. Я видел ямочку на одной щеке, рассматривал высокие скулы, которые делали лицо Поппеи неповторимым.
– Почему ты ненастоящая? – Слезы наворачивались у меня на глаза. – Как можно быть такой настоящей и хранить вечное молчание?
Я мог бы говорить за нее. Мог подарить ей слова и снова вдохнуть в нее жизнь. Ее плач по нашим детям будет эхом рыданий Ниобы.
Наступила ночь. Часы, которые я провел, разделяя горе Ниобы, пролетели быстро и незаметно.
В комнату проскользнул Спор – проскользнул так тихо, что я заметил его, только когда он встал у меня за спиной и тоже посмотрел на маску.
– Невероятная схожесть, – сказал он. – И от этого становится только больнее.
Я поднял голову и взглянул на него:
– То же я мог бы сказать о тебе. Только, в отличие от маски, ты двигаешься, говоришь, вскидываешь подбородок.
Его сходство с Поппеей, особенно при тусклом свете масляных ламп, было почти таким же, как сходство маски.
Спор наклонился и взял маску в руки. Внимательно осмотрел. Два одинаковых профиля, как две половинки одного целого.
Положил маску на стол и посмотрел на меня:
– Она сейчас здесь?
– А ты как думаешь?
Он же понимал, что ее не было в комнате… или была?
– Думаю, что я лучше маски, – ответил он.
– Что ты имеешь в виду?
Я почувствовал опасность, хотя не мог бы объяснить, в чем именно она заключалась.
– Недостает одного момента, – сказал Спор. – Или, скорее, есть кое-что лишнее.
– Не хватает дыхания жизни. Поппея лежит в гробнице, и мы не в силах ее вернуть.
– Ты в этом уверен? – спросил Спор.
– Я больше ни в чем не уверен, – признал я. – Ни в дружбе, ни в клятвах, ни в смерти.
– Ты увидишь, – пообещал он.
Следующие несколько дней я исследовал Дельфы и репетировал отрывок из «Ниобы».
В этом священном месте было столько пожертвованных произведений искусства, любая из этих мраморных и бронзовых статуй в полном одиночестве могла бы царить в атриуме на роскошной вилле патриция, но здесь шедевров было так много, что они теряли свою уникальность.
