– Это ты так чувствуешь, другим так не кажется, они продолжают видеть перед собой императора, – упорствовала Статилия.
– А где Спор? – вдруг спросил Тигеллин и огляделся по сторонам, отвлекая на себя нас со Статилией.
Я пожал плечами:
– Не знаю, со вчерашнего дня его не видел.
И на самом деле я только в этот момент заметил, что его нет рядом.
Когда все разошлись, я выразил Статилии свое неудовольствие:
– Почему ты вдруг решила перед всеми сказать такое о состязаниях?
Она скривила губы:
– Не думала, что нельзя говорить о таком вслух. Но об этом и без меня все знают.
– Мой тренер по атлетике когда-то давно сказал практически то же самое. Он заявил, что я больше никогда не буду участвовать в честном состязании.
«Никто не осмелится состязаться с императором. Так что ты обречен: ты никогда не узнаешь, чего стоишь в честном состязании».
– Но я думал… я надеялся… я мечтал, что на таком высоком уровне, а не в забегах между мальчишками на каком-нибудь фестивале все будет иначе.
Статилия вздохнула и прикоснулась к моей руке:
– Император – всегда император, даже в самом отдаленном уголке империи. Или, возможно, особенно в самом отдаленном уголке империи.
День выдался идиллическим, словно его ниспослал сам Аполлон: тепло, ясно, и только в солнечном свете появился едва уловимый золотистый оттенок осени.
Я попросил судей, чтобы мое выступление объявили в середине состязаний. Первым или последним я выступать не хотел. Это нескромно. Публика излишне критически воспринимает выступление первых артистов, а когда приходит черед последних, начинает скучать.
Я с искренним волнением смотрел на выступления тех, кто выходил на сцену передо мной. На таких состязаниях декламируют не целое произведение, а только отрывок, который кажется наиболее подходящим по своим поэтическим качествам и по динамике сюжета.
Наибольшей популярностью пользовались такие: Агамемнона убивают, когда он лежит в ванне, Эдип ослепляет себя, Медея убивает своих детей.
Но судьи слишком хорошо знакомы со всеми этими сюжетами и потому могут не проявить сочувствия или симпатии к артисту. С отрывками из «Ниобы» выступали нечасто.
И вот момент настал.
Я вышел на сцену, посмотрел на мир глазами Поппеи и превратился в нее и Ниобу. Слова лились так, будто их не Софокл написал, а произносила сама царица. Я видел зрителей, но не различал их лиц, они для меня почти не существовали. Кто-то сидел, склонив голову, как будто глубоко задумался. Кто-то не отрываясь смотрел на меня. Я чувствовал возникшую между нами связь, вернее, связь между ними и Ниобой.
И вот – финал. Казалось, я декламировал целую вечность, и выступление заняло не меньше времени, чем потребовалось Аполлону и Артемиде на то, чтобы убить всех детей Ниобы. И в то же время казалось, что мое выступление началось и в следующее мгновение закончилось.
Я сошел со сцены, после меня выступили еще десять артистов.
Потом судьи начали совещаться, и, пока они совещались, сцену расчистили, и актеры вернулись на свои места.
Наконец судьи как один встали, и кто-то из них поднял над головой лавровый венок, сплетенный из веток священного дерева Аполлона.
– Мы награждаем императора Нерона Цезаря за его декламацию отрывка из трагедии «Ниоба»!
И публика радостно завопила.
Мне казалось, еще немного – и я умру от немыслимого восторга и облегчения. Я подошел к судьям, наклонился, и мне на голову надели венец. О, венок из лавра прекрасней любого золотого венца!
Потом я повернулся к публике:
– Я принимаю этот венец от имени римского народа и империи.
Да, это была наша общая победа. Я сделал это не только чтобы прославиться, но и во славу Рима.
Уже гораздо позже кто-то заметил, что я опустил обычное «и Сената».
Потом я устроил празднество с вином, едой, танцорами и музыкантами – теми, которые сопровождали меня в этом путешествии.
На открытой террасе веселились сотни людей. Я заметил Туллию. Она, вся раскрасневшаяся и возбужденная, пробралась ко мне и воскликнула:
– Это было прекрасно!
– Спасибо, – откликнулся я. – Знаю, твои состязания еще не скоро, но пусть в тот день боги благоволят к тебе, как они были благосклонны ко мне сегодня.
– Я просто упиваюсь играми, это такое наслаждение, – добавила Туллия. – Спасибо, что сделал эту поездку возможной для меня. Мы с девчонками до сих пор не можем поверить, что мы в Греции.
– Поверь, это так, – спокойно сказал я, но сам знал, какие чувства она в тот момент испытывала.
Спустя какое-то время ко мне подошел Тигеллин:
– Весьма впечатляющее выступление, цезарь. Ты был очень убедителен в роли женщины. – И он засмеялся своим похожим на лошадиное ржание смехом.
У него за спиной появился генерал Веспасиан.
Тигеллин отступил в сторону и съехидничал:
– Генерал, я видел, что ты во время выступления цезаря настолько погрузился в переживания, что со стороны казалось, будто ты уснул.
– Я не спал! – Веспасиан злобно глянул на Тигеллина. – Хотя один из помощников устроителей именно так и подумал и даже тряхнул меня за плечо.
– Я польщен, – улыбнулся я, – что ты закрыл глаза, чтобы лучше прочувствовать текст.
