Бронзовая статуя возничего на колеснице была пожертвована в память о победе Полизела из Сиракуз на Пифийских скачках[138]. Колесница едет медленным триумфальным шагом, возничий демонстрирует спокойствие и полный контроль над лошадьми, никакого напряжения после гонок колесниц на безумной скорости.
Таков греческий идеал – спокойствие и упорядоченность.
Но в Риме после одержанной на гонках победы возничий ведет себя совсем иначе: он торжествует и весь покрыт потом и песком. Тут я был больше римлянином, чем греком.
Мимо храма Аполлона я проходил минимум раз в день. Наблюдал за входящими в храм паломниками, видел поднимавшийся над алтарями дым от их подношений.
Наступит момент, я сам туда войду и задам свой вопрос оракулу. Если этого не сделаю, меня сочтут трусом, потому что все другие правители не побоялись спросить о своей судьбе.
Но дельфийская прорицательница славилась своей хитростью и способностью пойти на обман. Вдыхая поднимающиеся из глубокой трещины под храмом испарения, она входила в особое состояние и начинала слышать, что говорит сам Аполлон, но иногда в искаженном виде.
Иногда ее интерпретации слов Аполлона были загадочными и дразнящими. Одному мужчине, спросившему совета, идти ли ему на войну, оракул ответила: «Иди, возвращайся, а не умирай на войне». Было ли правильным толкование «иди, не возвращайся, умри на войне» или «иди, возвращайся, а не умирай на войне»?
Лидийскому царю Крёзу было сказано, что если он начнет войну с персами, то погубит великое царство. Так и случилось, но этим царством оказалось царство Крёза.
Александр, разозлившись на прорицательницу за то, что она не подтвердила его веру в то, что он скоро завоюет весь мир, и попросила прийти позже, схватил ее за волосы и поволок из храма, пока она не завопила: «Ты – непобедимый, сын мой!» И как только она это произнесла, он отпустил ее со словами: «Теперь я получил свое предсказание!»
Александр верил в предсказания. В Египте оракул оазиса Сива признал в нем сына Аммона, и с того времени он вел себя так, будто действительно был избранным и непобедимым.
Стоит ли мне верить в то, что скажет жрица? Насколько я могу себе это позволить?
Я все откладывал свой поход в храм. Один приятный день сменялся другим, вернее, дни были бы приятными, если бы во мне с каждым днем не нарастала тревога из-за приближающихся состязаний.
Первыми шли состязания в актерском мастерстве, а спустя два дня должны были состояться состязания в музыке. Состязания в атлетике закрывали игры.
Подготовка была сущим мучением – я не понимал, на чем нужно сосредоточиться. Хотя было очевидно, что на драме.
В ночь накануне состязаний самые близкие из моего окружения собрались в нашем атриуме.
– Еще один день – еще один конкурс, – небрежно сказал Тигеллин. – Цезарь, ты уже мог бы к этому привыкнуть. – Он закинул в рот горсть грецких орехов и начал тщательно их пережевывать.
Но он просто не мог понять: не важно, сколько раз ты выступал перед публикой, – каждый раз ты испытываешь страх и волнение, причем по разным поводам.
А здесь, в Дельфах, будут выступать лучшие из лучших, и я встану на одной с ними сцене. Эти мысли не давали мне заснуть всю прошлую ночь.
– Настоящий артист к такому никогда не привыкает, – заметил Эпафродит, чтобы как-то меня приободрить. – Только тем, кто выступает на улицах, на все плевать, но от них никто ничего и не ждет.
– Зато они не изводят себя и вполне довольны собой, – парировал Тигеллин.
– Ты решил, в чем будешь выступать? – спросил Фаон.
Я показал им традиционные для трагедий башмаки на толстой подошве, пурпурную мантию с золотой каймой и, наконец, маску.
Увидев маску, все лишились дара речи.
– Да, это покойная императрица. Для представления она и Ниоба – одна женщина, – пояснил я. – Их объединяет скорбь по умершим детям. – Я отложил маску и сменил тему разговора: – Насколько я знаю, в состязании примут участие двадцать артистов. Кто-то прибыл с Родоса, кто-то – с Кипра.
– Проделали такой путь, и все для того, чтобы проиграть, – искренне рассмеялся Тигеллин.
Все из вежливости к нему присоединились. Я – нет.
– А ты понимаешь, что эти состязания никогда не дадут ответ на вопрос, кто действительно лучший? – спросила Статилия, которая сидела в кресле чуть в стороне от всех остальных.
– Восприятие субъективно, – заметил Эпафродит. – Это проблема искусства. Когда результат исчисляется в цифрах – совсем другое дело.
– Нет, я о том, что судьи всегда будут объявлять тебя победителем, даже если твоим соперником будет сам Аполлон.
Как она осмелилась? А если Аполлон услышал? Тем более я буду выступать с отрывком из «Ниобы», где он мстит за нанесенное матери оскорбление.
– Я с тобой не согласен, – покачал головой я. – Во время выступления они должны забыть о том, что я – император.
Статилия рассмеялась:
– Как будто кто-то вообще может об этом забыть, даже когда ты в маске.
– Когда я выступаю, я больше не император.
В этом чудо, которое дарит сцена: она дает возможность сбежать из этого мира и стать кем-то иным.
