Это было нелогично, но я злился на саму Поппею. Она предала меня, она обещала вернуться и не сдержала слово. Нет Протесилая и Лаодамии, нет нас. Эта фреска, которую она заказала для Золотого дома, была жестокой издевкой.
– Не будь так в этом уверен. Сердцу не прикажешь, – сказал Спор.
– Оставь меня! – приказал я ему. – Уходи!
И он ушел с первыми лучами восходящего солнца и забрал с собой Поппею.
Красно-коричневый парик, который прошлой ночью казался таким реальным, остался лежать на простынях. А лавровый венок – на полу, там, где я его выронил.
Я встал с кровати и поднял его. Листья были смяты, – наверное, я наступил на него, когда шел к постели. Я расправил листья в ужасе от такого кощунства. Как я мог повредить столь дорогой мне венец?! Я потерял рассудок, забыл обо всем на свете. Но это случилось потому, что мне было нужно.
«Когда боги даруют тебе нечто невозможное, не спрашивай почему и, если что-то кажется неправильным, тоже не спрашивай».
Спор был прав: я действительно был счастлив в те короткие часы. Но это произошло потому, что я сам хотел погрузиться в иллюзию, а еще потому, что Спор решился на эту жуткую жертву.
Тигеллин узнал первым, за ним узнала Статилия.
Но ни его, ни ее это ни капли не смутило.
– Если пожелаешь, могу устроить свадебную церемонию, – шутливым тоном предложил Тигеллин. – В конце концов, мы в Греции, а у них тут такое в порядке вещей. – Он посмотрел на Статилию. – Или это сделает его двоеженцем? По закону он ведь женат на тебе.
– Браки заканчиваются со смертью, – так нам говорят законники, – ответила Статилия. – Так закончился его брак с Поппеей, и так закончился мой брак с Вестином. Но брак с призраком… Я не вижу в этом ничего противозаконного!
Я даже растерялся. Для нее нет ничего святого? Разве она не должна защищать наш брак? Я надеялся, что она к этому времени уже забеременеет, но пока – увы.
– Рад, что вы оба находите это забавным, – сказал я. – Может, пойдете поднимите настроение Спору, пока он восстанавливает здоровье? Думаю, он обрадуется букету цветов.
Но они только рассмеялись.
А я вдруг захотел лечь в постель со Статилией, заняться с ней любовью и так стереть из памяти то, что произошло прошлой ночью.
Но желал ли я в действительности забыть об этом?
Я оставил перешучивающихся Тигеллина и Статилию и провел день, наблюдая за различными состязаниями, таким образом пытаясь восстановить утерянное душевное равновесие.
Свежий горный воздух словно нашептывал мне истории и об исчезнувших божествах, и о Сотворении мира. Здесь и был центр мира. Это место указали выпущенные Зевсом орлы. Оно было отмечено каменной глыбой, омфалом[139], который лежал во внутреннем святилище храма Аполлона.
Вдали от всего мира, на склонах священной горы, совсем нетрудно было поверить в то, что жизнь должна быть спокойной и умиротворенной, и посвятить ее стоит искусству и другим возвышенным целям.
Но внизу, на равнине, легко можно было разглядеть места былых битв, а по другую сторону Парнаса тянулись Фермопилы. Греция являлась местом множества битв и славилась не только поэтами, но и своими воинами.
Меня окружала красота, теплый ветер пах кедром, зеленые деревья, словно стражи, замерли на каменных склонах, но мой разум не знал покоя.
Спор…
Никакие прогулки по Дельфам не могли изгнать у меня из головы мысли о том, что произошло межу нами той ночью. Поппея на несколько часов вернулась к жизни, вернулась благодаря моей безумной тоске по ней и невероятной преданности Спора. Двери в Аид открылись, и граница, которую никому нельзя нарушать, вдруг была нарушена.
Я сжимал Поппею в объятиях и несколько часов закрывал глаза на правду. А когда открыл глаза и все осознал, возвратился на землю и оказался еще дальше от Поппеи, чем был раньше. Как Орфей, я стоял на земле в полном одиночестве. А Поппея осталась внизу, под землей, ее отняли у меня во второй раз. По-настоящему, я боролся со смертью и не мог выйти победителем в этом сражении.
Откуда-то издалека доносились мелодии состязавшихся лиристов. Мелодии были тихими, но долетали до меня, пока я сидел на склоне горы и смотрел на уходящий вниз, в долину, крутой каменистый склон.
Тени постепенно удлинялись, я закрыл глаза и впустил в себя музыку.
Так Орфей играл на своей лире, и красота его музыки перетекала прямо в сердца тех, кто его слушал.
Как вода… Вода принимает форму сосуда. Может ли такое же быть с человеком? Неужели действительно один человек навсегда создан мужчиной, а другой – женщиной?
Евнух не становится женщиной, но перестает быть мужчиной.
Кто Спор?
Он был мужчиной, теперь – нет. Он может притворяться Поппеей, но не сможет стать ею в полной мере. Но так ли это важно? Если я могу хотя бы частично вернуть ее, разве это не лучше, чем потерять навсегда? Или несовершенная имитация сродни осмеянию?
