Я вернулся в указанное место, но садиться не стал, вместо этого чуть отодвинул занавес, чтобы понаблюдать за тем, что будет делать жрица.
Она забралась на высокий треножник, ноги ее не доставали до пола. Прислужница подала ей чашу, я предположил, что с водой из священного источника. Потом она передала ей лавровую ветку, срезанную с небольшого куста возле треножника.
Прислужница начала обмахивать треножник снизу. Под ним, насколько я понял, была щель, которая уходила глубоко под землю. Прислужница направляла потоки воздуха снизу вверх на жрицу. Та закрыла глаза и начала глубоко дышать.
Я, наоборот, старался делать мелкие вдохи, но все равно почувствовал необычный запах испарений. Они постепенно заполняли мои легкие, а после я ощутил, как они понемногу проникают ко мне в голову.
Жрица шумно дышала, буквально заглатывала воздух. Вдруг я услышал, как она заговорила, но разобрать ничего не смог: она говорила на каком-то диковинном языке.
Голос жрицы зазвучал громче, она вся изогнулась и, захрипев, издала жуткий вопль.
Я ждал. Ждал целую вечность. За это время могла начаться и закончиться Троянская война. Закончилась война против Ганнибала. Видимо, поднимавшиеся из сакральной щели испарения подействовали на мое сознание. Время остановилось.
Наконец прислужница отдернула занавес, жестом предложила мне выйти и подвела к жрице.
Та стояла прямо, руки и ноги у нее подрагивали. Она испепеляла меня взглядом.
– Твое присутствие здесь вызвало гнев богов! Возвращайся, откуда пришел, матереубийца!
Я подался вперед и, схватив ее за мантию, вскричал:
– На то были причины! Боги знают об этом!
Жрица попятилась от меня, но продолжала говорить:
– Нерон, Орест, Алкмеон – все убийцы матерей!
– На то были причины! – кричал я. – У всех нас были причины!
– Уходи, матереубийца! Покинь это место!
– Я не спрашивал тебя о прошлом, – не сдавался я. – И очистился в Кастальском источнике.
– Ничто не очистит тебя! – таким был ее ответ.
– Ты не задала Аполлону вопрос, который я передал через тебя. Что мне уготовано в будущем?
– Я его спросила. И он сказал: «Бойся семьдесят третьего года».
Семьдесят третий год! До него еще целая вечность. Мне всего двадцать девять.
Я испытал такое облегчение, что бросился к жрице, чтобы обнять. Но она с силой меня оттолкнула:
– Не прикасайся ко мне! А теперь уходи.
Пошатываясь, я вышел из храма на солнечный свет.
Семьдесят третий год! До него еще сорок четыре года. У меня впереди годы и годы, целая вечность.
Даже не помню, как поднялся по Священной дороге.
Еще сорок четыре года! Сколько всего я смогу задумать и воплотить, зная, что боги даровали мне долголетие: завершу свои инженерные проекты; сочиню музыкальные произведения, которые превзойдут все, что я сочинил раньше; стану отцом сыновей, смогу увидеть, как они растут и взрослеют, научу их всему, что знаю, поделюсь красотой этого мира.
Буду управлять Римом и реформирую его так, как он того заслуживает. Проведу Кавказскую кампанию. Отправлюсь в Египет и спущусь по Нилу до самых порогов.
Жизнь, словно цветущий ковер, разворачивалась передо мной и уходила на много лет вперед.
Но сейчас – сейчас у меня оставалось всего несколько дней в Дельфах. Следующими были атлетические состязания, и в них входили конные скачки.
Несмотря на слова жрицы, я не собирался покидать Дельфы, пока не буду к этому готов. И все же ее слова не шли у меня из головы – боги гнали меня от себя.
А я взял и решил, что на следующем конкурсе драмы буду играть «Ореста». Позволю себе обнять собрата по матереубийству. Займу свое место в этом братстве – все мы убили своих матерей, но, как я тщетно кричал жрице, на то были причины. На то были причины! Матери не были невиновны, а их сыновья мстили за причиненное зло. И все же грязь осталась, и, как сказала жрица, ее не могли смыть воды Кастальского источника, я не мог от этого очиститься. И значит, я никогда не смогу посетить Элевсин[140] и не пройду обряд инициации[141].
А если я проеду поблизости от Афин, фурии станут преследовать меня, как преследовали Ореста?
Но мир огромен, и, если для меня закрыты только эти два места, что ж, так тому и быть: я не стану испытывать судьбу.
Спор вернулся – не знаю, где он приходил в себя и поправлял здоровье, – и снова занял свое место в моем ближнем кругу. Я принял его без лишних расспросов. Мне было достаточно того, что он вернулся.
Он стал еще больше походить на Поппею – возможно, потому, что отдохнул и обрел внутренний покой.
– Ты больше не Спор, – сказал я. – С этого дня ты – Сабина. Ты долгие годы служил этой семье и теперь примешь их имя.
Я не смог бы называть его Поппеей, но ее полным именем было Поппея Сабина, так что он мог взять себе половину. Что бы об этом ни думали люди, они держали свои мысли при себе. Меня не волновало их мнение, главное, что присутствие рядом псевдо-Поппеи делало меня счастливее.
