Неподалеку от Лерны есть бездонное озеро Алкиония. Но бездонное ли оно? Я могу подтвердить это либо опровергнуть, а значит, прибавлю знаний в этот мир. Греки ведь чтут науки?
Озеро Алкиония, маленькое и черное, как будто и правда было бездонным. Я стоял на заросшем тростником берегу. Со мной были два преторианца и один местный грек, который предоставил нам свою небольшую лодку. Помимо этого, были веревка, грузила и мерки, чтобы измерять длину веревки.
Мне показалось, что веревка недостаточно длинная – всего триста футов. Приказал удвоить, и к полудню грек вернулся с еще одной веревкой. Связали обе. Получилось шестьсот футов. Надо было еще четыреста.
– Если веревка длиной в тысячу футов не достанет до дна, можно будет считать, что мы проделали хорошую работу, – сказал я. – Понятно, что если озеро действительно бездонное, то не хватит ни одной веревки, какой бы длинной она ни была.
Когда мы загрузили всю смотанную в одинаковые кольца веревку в лодку, места там осталось только для двоих.
Одного преторианца с хозяином лодки я оставил на берегу, а со вторым сел на весла, и мы поплыли на середину озера. Тростник поднимался вдоль бортов, но длилось это совсем недолго. То есть если озеро и не было бездонным, то глубоким становилось очень близко к берегу.
Я вглядывался в черную воду и не мог ничего разглядеть. Может, это озеро, как колодец, – небольшое в диаметре, но уходит глубоко под землю?
Когда догребли до середины, я приказал преторианцу начинать опускать веревку в воду. Он осторожно встал, взял конец веревки с привязанными к нему свинцовыми грузилами и бросил его в воду. Веревка стала быстро разматываться, лодка накренилась, и преторианец ухватился за борта, чтобы ее выровнять. А потом он начал уже сам, придерживая, опускать веревку за борт.
Колец становилось все меньше.
– Пока ничего не чувствую, – сказал преторианец, когда размотались первые триста футов.
– Продолжай.
Я вглядывался в воду. Вода была черная из-за глубины, но на поверхности прозрачная, и я видел, как белая веревка постепенно исчезает в темноте.
– Шестьсот футов, – рапортовал преторианец, когда закончилась вторая веревка.
– Не останавливайся, – велел я, а сам пожалел, что не попросил принести еще веревок, но тогда нам потребовалась бы лодка больше, чем эта.
Преторианец, сменяя руки, опускал веревку, пока от нее почти ничего не осталось.
– Тысяча, – сказал он. – Дно не чувствуется. Конец болтается свободно.
Я был разочарован. Все, что мне удалось доказать, – это то, что глубина озера больше тысячи футов. Но чтобы доказать, что оно бездонное, не хватит веревок всего мира.
Возможно, как это бывает со всеми тайнами, тут нам придется довольствоваться полуответом.
Корбулон и братья Скрибонии прибыли в Коринф два месяца спустя, где им вместо повышения по службе и признания заслуг были вручены приказы совершить самоубийство.
Корбулон подчинился, не сходя с места, – выхватил меч и, сказав на греческом: «Достоин!» – вонзил меч себе в грудь и рухнул на землю.
Это слово обычно произносят, когда объявляют о победе какого-нибудь атлета. А он что хотел этим сказать? Признал, что заслуживает смерти? Или был зол на себя за то, что попался? Что бы он ни имел в виду, этого мы никогда не узнаем, как никогда не узнаем, какая в реальности глубина озера Алкиония.
Братья Скрибонии, получив приказы, подчинились, но сделали это уединившись, без жалоб и громких заявлений на публике.
Наместником Верхней Германии я назначил Виргиния Руфа, а наместником Нижней Германии – Фонтея Капитона. Ни у того ни у другого не было предков, имеющих хоть какое-то отношение к императорскому дому, как не было и чрезмерных амбиций.
Оказалось, что в жилах братьев Скрибониев все-таки текла императорская кровь и одним из их предков бы Помпей Великий. Назначать таких людей на высокие посты опасно, и я решил, что больше не совершу подобной ошибки.
Настоящая зима принесла пронизывающий ветер и ледяные дожди. Но и в эту пору Греция исполнена величественной красоты: земля становится суровой и бесплодной, голые ветви деревьев плетут на фоне белесого неба черные узоры, а утро расстилает повсюду искрящийся ковер из инея.
О тренировках к гонкам колесниц можно было забыть – промерзшая неровная почва чревата травмами для лошадей, – но это время идеально подходит для подготовки к состязаниям в музыке и драме.
Поставив на «Ореста», особое внимание я уделял драме. Кроме «Ореста», я мог бы выступить с отрывком из «Геракла», или из «Родов Канаки», или из «Эола».
Я принял свое прошлое, ведь только так и можно было его осознать и наконец избавиться от проклятия.
Греческие драматурги не уклонялись от темы, и я тоже не стану.
Надевая тяжелую трагическую маску, я превращал себя в Ореста или в Геркулеса и на себе испытывал все ниспосланные на них проклятия. Такова сила искусства.
Когда я надевал маску Поппеи, чтобы говорить от имени Ниобы или Канаки, я перевоплощался в этих женщин. Я становился женщиной и понимал, что никакой разницы между нами на самом деле не существует.
Где заканчивается мужчина и начинается женщина?
