Среди них был один исполнитель с Крита, один – из Патр, два – с Сицилии, один – с Родоса. А потом как удар грома среди ясного неба:
– Терпний из Рима.
Терпний вышел вперед и поклонился.
Мой учитель! Это он, когда я был еще совсем юным, познакомил меня с красотой и магией кифары.
Я коротко ему кивнул, но сам почему-то занервничал. Состязаться с учителем! Разве смогу я выступить лучше его?
Но я взял себя в руки и мысленно повторил простую истину: любой исполнитель хорош ровно настолько, насколько хорош в момент выступления. У самого прославленного кифареда хотя бы раз случается неудачное выступление. А посредственный музыкант один раз в жизни может выступить просто блестяще.
А потом мной вдруг овладело странное чувство: я страстно хотел его победить. Терпний едва ли не в глаза обвинил меня в том, что я был поджигателем Рима, поверил в жуткие слухи обо мне, а значит, изначально допускал подобные мысли.
Я этого не заслужил, ведь он прекрасно меня знал. Нас связывали годы теплых, искренних отношений учитель – ученик, – и вот теперь они исчезли, растворились в прошлом. Я жаждал мести. И в моем случае лучшим вариантом была победа на музыкальном состязании. Я должен одолеть Терпния на его же поле, обязан превзойти его в виртуозности игры на кифаре.
– Диодор из Рима, – объявил судья.
Еще один знакомый мне кифаред, с которым я не раз вместе занимался.
Итак, Терпний и Диодор… Оба предприняли путешествие в Грецию, но не пожелали войти в мою компанию артистов. Они даже не соизволили сообщить мне о том, что собираются принять участие в играх. Так настоящие друзья не поступают.
Судья продолжал объявлять участников состязаний, среди которых были артисты из Филипп, Неаполя и Наксоса.
А потом еще один шок:
– Памменес из Афин.
Сморщенный старик, прижимая к себе кифару, мелкими шажками вышел вперед. Он был легендарным исполнителем, но ему восемьдесят с лишним лет, если не все девяносто.
Выступать мы должны были в том порядке, в каком нас представили, и мне, таким образом, досталась любимая позиция, равноудаленная от начала и конца конкурса.
Выступавшие передо мной кифареды выходили вперед, представлялись и пели выбранные ими отрывки. Я слушал. Все без исключения были очень хороши. Но ведь в играх и принимают участие только лучшие из лучших.
Я старался не отвлекаться и думал только о мелодии и словах, которые сочинил для своего выступления.
И вот я на сцене. Смотрю на публику и обращаюсь к судьям с традиционными словами:
– Я постараюсь показать все, на что способен. Но исход в руках Фортуны. Вы – опытные судьи и справедливо оцениваете выступления. Ваши оценки не могут быть случайными.
Судьи с каменными лицами молча смотрели на меня, никто из них даже не кивнул.
Момент настал. Я так долго его ждал и так страшился. Единственный шанс. Другого не будет.
Я взял кифару, устроил ее на левой руке. Сделал глубокий вдох. Подавил желание откашляться. И начал.
Всего несколько первых нот, и я уже думал только о том, как в моей песне переосмысливается война. О том, что я должен донести эти мысли до людей. Они должны меня услышать, должны об этом задуматься.
В моей песне не было нимф, кентавров или Зевса. Она – о настоящем времени, о выборе, который мы делаем сегодня или… сделаем завтра. Выбор обычных людей, простых воинов. И выбрать им надо не самую красивую из трех богинь. Выбор делают их военачальники. Моя песня была злободневной, она должна заставить нас всех задуматься.
Пот струился по лбу и заливал глаза, но я не мог его смахнуть. Перед глазами все расплывалось, я смутно видел зрителей на трибунах. Кифара стала скользкой. А потом песня закончилась, и это было сродни чуду. У меня едва не подкосились ноги, я стоял на сцене и понимал, что смог допеть до конца и сделал это хорошо. Но вот слабость отпустила, и я покинул сцену, уступая место следующему участнику.
Наконец на сцене появился Терпний. Он исполнил одну из своих песен, которую неизменно связывали с его именем. Исполнил великолепно, но такой классический вариант не может захватить и взволновать зрителя.
За ним выступил Диодор. Его сильной стороной была мелодия, а вот голос в тот день подвел: Диодор нарушил запрет не кашлять и этим подписал себе приговор.
Еще участники…
И вот на сцену, шаркая ногами, вышел Памменес. Подрагивающим голосом он обратился к судьям, а потом расправил плечи и начал играть… И голос его тут же, словно по волшебству, обрел силу и не ослабевал до конца песни.
Еще несколько исполнителей – и все закончилось.
Теперь мы, изображая спокойствие, ждали, а на деле нервничали так, что с трудом могли усидеть на месте, да еще с прямыми спинами.
Наконец судьи встали, и главный возвысил голос:
– За сочинение мелодии и исполнение мы награждаем венцом победителя Нерона Цезаря.
О, сладчайшие слова!
Я встал, подошел к судьям и склонил голову.
Вот он – венок из дикого сельдерея! Его холодные листья прикасались к моему горячему влажному лбу. И он – настоящий, а не тот, что я сплел для себя сам.
– Нерон Цезарь принимает этот венец от имени народа Рима, – сказал я.
