О, какую же невероятную радость я испытал, произнося эти слова!
А затем принимающая сторона устроила празднество, на котором могли поделиться впечатлениями и вместе поднять бокалы с вином недавние соперники, приглашенные гости и страстные поклонники игр.
Статилия, Сабина, Тигеллин, Эпафродит, Фаон, другие мои придворные – все меня поздравляли, но я видел, что их удивило мое выступление, как и то, что я одержал победу в этом состязании.
Казалось бы, меня окружали любимые люди, надежные и верные советники, а я больше всего на свете желал, чтобы в этот момент рядом была Акте, хотел именно с ней поделиться радостью от одержанной победы.
– Итак, ученик превзошел учителя, – раздался у меня за плечом голос Терпния.
Я резко обернулся. Как реагировать? Сказать: «О нет, это тебе должны были вручить венок победителя»? Или сказать, что мне жаль? Но тогда я обесценю свою победу.
– В этот день – да, – кивнул я. – Но не более. И это ты научил меня основам мастерства кифареда.
– О да, ты всегда был прилежным учеником, – заметил Терпний и чуть приподнял свой кубок с вином.
Прилежный ученик. У этого определения есть и другие синонимы: средний, посредственный, ничем не примечательный, ремесленник…
Но венок из дикого сельдерея был на голове у меня, а не у Терпния.
– Я приложил все усилия, чтобы выступить как можно лучше.
– И сейчас мы можем наконец утолить жажду и стереть со лба пот, – проговорил Терпний и отпил большой глоток вина.
– Да, после долгих ожиданий состязание наконец-то позади, – сказал я.
Прошло два года с тех пор, как он произнес те оскорбительные для меня слова о Великом пожаре. О том, что ему было стыдно, когда он услышал, будто его ученик, пока горел Рим, пел о Трое. И при этом даже не сказал, что не поверил тем слухам.
Теперь я мог о нем забыть, а также о том, что он обо мне думает. После этих состязаний между нами действительно все кончено.
Прелестная весна очень быстро превратилась в лето. Легкие ароматы первых цветов сменились запахами высохших на жаре пыльных листьев. Весна в Греции мимолетная, как нимфы, с которыми ее неизменно связывают.
Впереди нас ждала Олимпия. Игры там были назначены на август – самый жаркий месяц в году.
Олимпийские игры… Самые масштабные, самые престижные и самые древние из Панэллинских игр. Они посвящались Зевсу. На них прославлялась физическая сила атлетов со всего мира.
Я решил отправиться туда сразу после Немеи. Так у меня появлялась возможность познакомиться с окружающей обстановкой, привыкнуть к этому месту, чтобы к началу игр чувствовать себя там как дома, если такое вообще возможно. Может ли хоть кто-то из претендентов на победу действительно чувствовать себя расслаблено накануне жесткого и жестокого состязания?
Чтобы добраться из Немеи в Олимпию надо пересечь с востока на запад весь Пелопоннес в самом широком его месте, причем на этом пути будут встречаться горные хребты. Если ехать по долинам, расстояние значительно возрастает, но для нас с нашим караваном это был единственно разумный путь.
Итак, мы выдвинулись.
Стонали и скрипели тяжелогруженые повозки, мы все, и особенно я, были в приподнятом настроении. Мой венок, лента победителя и пальмовая ветвь были аккуратно переложены бумагой и упакованы в сундук, и мне казалось, что сам сундук светится от исходящего от них сияния.
В Олимпии меня ждало еще одно испытание: там я собирался участвовать в гонках на запряженной десятью лошадьми колеснице. И эти гонки, так же как состязания кифаредов, давно манили и страшили меня.
Но поворачивать было поздно. Да, стать посмешищем – это нестерпимая мука, но, если я не смогу воплотить задуманное, сожаления об этом превратятся в бесконечную пытку.
Тигеллин ехал верхом рядом с императорской каретой, в какой-то момент он чуть наклонился к нам и, широко улыбнувшись, показал себе за спину:
– Взгляните в последний раз на Немею.
Я оглянулся. Пусть Немея уже скрылась за окружавшими ее низкими холмами, ее образ навсегда запечатлелся в моей памяти.
– Вперед – на Олимпию, – сказала сидевшая рядом со мной Статилия.
«Вперед – на Олимпию», – мысленно повторил я.
Для Статилии все было просто: она ехала с одних игр на другие, была зрителем, а зритель не ведает страха, к нему никто не предъявляет никаких требований. На этих играх Статилия была наблюдателем, а не участником, то есть попросту потребителем того, что сделал кто-то другой.
Со мной все по-другому. Если меня что-то увлекало, я просто не мог не принять в этом участия. А ведь как было бы хорошо, если бы у меня был темперамент Статилии. Тогда я избежал бы критических оценок, порицания и зачастую недоумения. Но тогда я не был бы Нероном.
– Да, вперед – на Олимпию, – легко отозвался я.
– Твои августейшие клакеры[142] тренируются не покладая рук, – заметил сидевший позади меня Фаон. – Их хлопки даже сюда долетают.
И действительно, здесь, в голове каравана, было слышно, как где-то в его хвосте ритмично хлопают, отрабатывая разные виды хлопков, мои верные клакеры.
– Похоже на стаю грачей на дереве, – сказала Статилия. – Очень шумно, но бодрит.
