– Бодрит, пока они всё вокруг не загадят! – ляпнул Фаон и сам громко рассмеялся своей шутке.
Мне она смешной не показалась, и он почти сразу умолк.
Тут Эпафродит, негромко откашлявшись, сказал в своей официальной манере:
– Я послал гонцов вперед, чтобы для нас приготовили покои. Они ведь не ожидали, что мы так рано прибудем. Но можно не беспокоиться: все будет сделано.
– Это хорошо, – улыбнулась Статилия. – Удобная постель будет очень кстати. – Она потянулась. – Чувствую, пока мы туда доберемся, меня так растрясет, что я превращусь в мешок с кашей.
– А я стану жестким, как высушенная бычья кожа, – сказал Эпафродит. – Вот, думаю, может мне лучше поехать верхом, как Тигеллин?
– Говорите, как парочка старух, – фыркнул я.
Их стоны и жалобы тут же прекратились, а мне захотелось разделить компанию с юношами, которые не стонут из-за своих разболевшихся суставов, и путешествие в Олимпию для них – настоящее приключение, а не обязательная для исполнения работа.
Возможно, в этом и есть главное отличие между юностью и старостью. Для юных мир полон возможностей и захватывающих перспектив, и это никак не зависит от того, лысеешь ты или пока еще нет. Возраст определяет то, что у тебя в голове, а не количество волос на ней.
Я еще молод? Или уже перешел в когорту старых? Здесь, в Греции, я чувствовал себя молодым. В Риме я чувствовал себя старым, и это было одной из причин, почему я решил на время расстаться с ним. Но что будет, когда я вернусь? Смогу ли я, следуя долгу, оставить юность позади и снова облачиться в сотканную из скуки и осмотрительности мантию старости? Все эти выхолощенные, лишенные энергии дни… Смогу ли я снова в них погрузиться?
Олимпия явила нам себя во всем своем исполненном спокойствия зеленом великолепии. Равнина между двумя реками: одна – тихая, другая – бурная. В чаше пологих холмов – храмы и гроты. Даже воздух здесь был сакральным.
По масштабу Олимпию можно было сравнить с Дельфами: монументальные здания, сокровищницы и выставленные на всеобщее обозрение подношения в виде бесценных произведений искусства. Но, в отличие от Дельф, Олимпия не занимала крутые склоны гор и холмов, а простиралась по равнине, подобно роскошному хвосту павлина. А в конце этой равнины над землей возвышался Кронос – холм правильной конической формы, с которого открывался вид на храм Геры.
Я стоял и смотрел на это божественное место.
До начала игр оставалось еще два месяца, участники начнут прибывать только через месяц, то есть текущий месяц был полностью в нашем распоряжении.
Люди выгружались из повозок, на место одних повозок сразу прибывали другие.
К нам чуть ли не бегом устремились со своими приветствиями устроители игр.
– Цезарь, мы счастливы приветствовать тебя, – сказал один из них, отвесив глубокий поклон. – Твои покои готовы, их мы отстроили раньше всех прочих. – И он указал рукой на приготовленное для нашего проживания место. – Это совсем рядом с ипподромом, где будут проходить гонки колесниц.
А я подумал, что это добрый знак, и улыбнулся:
– Мы вам благодарны и ждем не дождемся, когда начнутся игры. Как ты знаешь, я буду участвовать в гонках колесниц.
Улыбка не дрогнула на лице встречавшего нас грека.
– Да, цезарь, нас об этом оповестили. Конюшни готовы. Многие участники прибывают заранее, чтобы их лошади могли здесь у нас обвыкнуться. Ты будешь править тетриппоном? Насколько мне известно, такой колесницей ты предпочитал править на гонках в Риме.
– Нет, тетриппон – это квадрига, запряженная четырьмя лошадьми, – сказал я. – Колесницу, на которой я буду править у вас на гонках, ты можешь назвать декариппоном.
– Что? – не понял грек.
– На латинском это будет децимиугис. Десять лошадей.
– Десять? – Представитель устроителей гонок колесниц заметно скис.
– Десять, – повторил я.
– Но тогда… Тогда мы должны будем ограничить количество участвующих в заезде. Твоя команда займет много места, а ширина трека всего две сотни футов. Я… Мне надо уточнить, сколько еще колесниц в категории больше четырех лошадей будет участвовать в состязании. Лучше, чтобы вы соревновались в одном заезде.
– Как скажешь, – кивнул я. – Целиком полагаюсь на твое суждение.
– Здесь у нас какое-то время будет спокойно, – сказал он. – Но как только начнется месяц всеобщего примирения, к нам начнут прибывать бесконечные толпы людей, и вся долина превратится в лагерь из тысяч шатров. Так что желаю тебе пока насладиться уединением.
– Со мной прибыло десять тысяч человек свиты, – напомнил я. – Так что об уединении я могу забыть.
– Да, император взял с собой целый город, – заметил грек.
– Не город, а моих придворных и всех моих лучших атлетов.
– В последний раз мы здесь принимали Тиберия, но тогда он не был императором, ведь Август был еще жив.
Итак, я стал первым. Что ж, так тому и быть. Еще один добрый знак.
– Я хотел бы осмотреть приготовленные для нас покои, – сказал я. – Покажи мне их.
