– Когда я сказала, что все когда-то заканчивается, я имела в виду не только эту ленту. – Она немного отстранилась от меня. – Я выхожу замуж, отец ждал, когда закончатся игры в Олимпии, и теперь я должна готовиться к новой жизни. К другой жизни. Не знаю, какой она будет, но я обязана с этим смириться. И раз уж ты признал меня девственницей… – Тут мы с ней рассмеялись. – Я должна оставаться ей до свадьбы.
Что ж, так тому и быть. Я отступил на шаг и вернул Туллии ленту и пальмовую ветвь:
– Береги их.
Конечно, она не станет хранить их так, как Статилия хранила награды своего прославленного предка, просто уберет в какое-нибудь надежное место, и все.
– Сберегу, но больше всего я буду дорожить воспоминанием о том, как ты вселил в меня уверенность в моих силах, и всегда буду тебе благодарна за то, что ты дал мне шанс участвовать в Олимпийских играх. Без тебя этого в моей жизни никогда бы не случилось.
Подул ласковый вечерний бриз. Мы одновременно посмотрели на небо. Над горизонтом поднималась почти полная луна. Она была еще бледная, но день заканчивался, и луна постепенно светила все ярче.
Через два дня будет полнолуние и состоится самое большое жертвоприношение Зевсу – к его алтарю приведут сотню быков.
– В последний день игр тебе вручат венок победительницы, – сообщил я. – Будет большой пир. Если я не выиграю, меня там не будет. Так что, возможно, сегодня наш прощальный вечер, хоть я и надеюсь, что это не так.
– Хочешь сказать, что надеешься, что этот вечер не станет нашим прощальным, или надеешься, что он не станет нашим прощальным, потому что тебя не будет на пиру в честь победителей?
– И то и другое, – ответил я. – И в том и в другом случае мне будет грустно.
Ночь тянулась медленно. Я думал, что проведу ее с Туллией, а теперь хотелось просто побыть одному. В предстоящие дни я еще успею устать от общения.
Спал беспокойно, то и дело просыпался и смотрел, как по полу движется полоска лунного света. На рассвете она исчезла, и я встал с кровати.
В этот день начинались Олимпийские игры. Двести одиннадцатые и двенадцатые после тех, в которых состязался Германик. Я мысленно попросил его, чтобы он за мной присмотрел.
Итак, время пришло.
Первым делом в булевтерии, административном здании, где заседал совет игр и располагался архив, должны были собраться все атлеты, судьи и тренеры, чтобы зарегистрироваться и дать клятву.
Народу пришло много. Я оглядывался по сторонам, рассматривая других участников. Все были очень разные – темные и светлые, мускулистые и жилистые, – но все молодые. После наступления определенного возраста состязаться уже не имеет смысла. Конечно, если ты не любитель проигрывать или не поставил перед собой цель, несмотря на результаты, поучаствовать в как можно большем количестве состязаний. На всех собравшихся грозно взирал бронзовый Зевс, хранитель клятв. В обеих руках он держал молнии и готов был поразить любого, кто вздумает нарушить правила игр.
Перед статуей стоял стол, на котором были разложены куски мяса дикого кабана, а возле стола – представитель устроителей игр, который приводил нас к клятве.
– Клянусь честью человека и атлета не делать ничего дурного против Олимпийских игр. И в подтверждение данной клятвы прикасаюсь к этому мясу. – Гул мужских голосов заполнял весь зал.
Потом судьи подтверждали возраст атлетов. Но меня это не беспокоило. Это делалось в основном для того, чтобы юноши-бегуны соревновались с юношами, а не с мужчинами.
Но лошадей тоже подвергали осмотру, а значит, вся моя команда должна была быть к этому подготовлена. Лошади прибыли в Грецию уже давно, и у них имелось достаточно времени, чтобы привыкнуть к местному климату и корму.
Команда, как я и хотел, была смешанной: одни лошади гарантировали скорость, другие – силу, третьи – устойчивость. И все они были разной масти. Конечно, ради эффектной картинки художник внутри меня желал бы, чтобы все лошади были белыми, но колесничий предпочитал иметь быструю и надежную команду.
Мои лошади, как и ожидалось, успешно прошли все тесты. Но вот судьи, как я заметил, не особо верили в то, что я смогу править десяткой лошадей.
После тестов один из них сказал:
– Тебе не с кем состязаться. Кроме тебя, в гонках с такой командой никто не участвует.
Я не мог в это поверить: неужели во всей Греции не нашлось колесничего, который умеет править десяткой лошадей?!
– Но я не могу выступать на треке один. Лошадям нужен кто-то, с кем они будут соревноваться.
– Мы выставим с тобой два тетриппона, но только чтобы задать тебе темп, – сказал судья.
Какое разочарование…
Но я проделал такой долгий и трудный путь навстречу своей мечте и теперь просто не мог повернуть назад.
Да, править десяткой лошадей – уже вызов, с которым не каждый справится, это я понимал, однако разочарование все равно не отпускало.
Один из колесничих случайно услышал наш разговор и, когда я повел своих лошадей на край поля, чтобы поговорить с ними и настроиться самому, пошел следом за мной.
– Цезарь, – обратился он ко мне, приблизившись, – ты понимаешь, что это значит?
