Стартовые ворота убрали – моя команда не смогла бы в них проехать, – а так как нас было всего трое, мы могли стартовать с одной стороны трека.
Я решил расширить хомут, так что в него теперь было впряжено шесть лошадей из моей команды – три и три, таким образом, пристяжных было четыре и править я должен был каждой из них по отдельности.
В Риме я надежно заправлял удила за пояс, здесь это исключалось, так что нож, для того чтобы в случае падения их перерезать, мне был не нужен. В Риме лошади могли потащить меня за собой, здесь мне было достаточно просто отпустить удила.
Пара лошадей, которые шли ближе к повороту, были самыми маневренными и послушными. Успех гонок если не во всем, то во многом зависел от того, насколько удачно команда будет проходить повороты.
Пара пристяжных с внешней стороны должна быть самой сильной, чтобы удерживать колесницу, когда на повороте возрастет нагрузка на колеса и остальных лошадей начнет сносить в противоположную от поворота сторону.
Дома, на треке Ланата, моя команда прекрасно себя показала. Но как все пройдет здесь, в Олимпии?
Я еще не успел толком взять удила, как протрубил трубач и заезд начался. Лошади рванули вперед так резко, что едва не перетянули меня за борт колесницы.
Греческие тетриппоны быстро ушли вперед, но это и неудивительно: четверка всегда обгонит десятку. Однако меня это не волновало, я целиком сосредоточился на моей колеснице.
Вокруг трека вопили толпы зрителей, но я видел только спины своих лошадей и расстилающийся передо мной трек. Из-под копыт поднимались клубы пыли, приходилось постоянно наклонять голову, зрение у меня и без того было не очень, а тут еще эта пыль. Но моя команда бежала легко и свободно, и очень скоро мы прошли первый поворот.
Заезд без конкурентов проходил гладко, если не сказать скучно. Но после нескольких поворотов греческие колесничие шли уже по противоположной стороне трека. Разделительного барьера не было, и, когда мои лошади увидели, что им навстречу мчатся тетриппоны, две из шести коренных вдруг шарахнулись вправо, врезались в других лошадей, колесница резко накренилась, и вся команда начала уходить вправо.
Я выпустил удила, но, прежде чем успел ухватиться за край, колесница снова начала разворачиваться, и меня выбросило под ноги запряженных с внешней стороны лошадей. Я откатился в сторону, и лошади пронеслись мимо.
Каким-то чудом сумел встать на ноги. Колесница не перевернулась, лошади остались в упряжке, хомут не разломался. Но теперь моя колесница развернулась в противоположную сторону. Тетриппоны тем временем прошли поворот и снова мчались на нас с бешеной скоростью.
Я, весь покрытый пылью, дохромал до своей колесницы, забрался в нее и, взяв удила, тронулся с места до того, как в нас успели врезаться. И даже в этом состоянии я слышал, как завопили, приветствуя меня, собравшиеся на поле толпы людей.
Финишную черту я пересек почти одновременно с греческими четверками. Ни один финиш в моей жизни не был таким желанным, как этот.
Когда сошел с колесницы, меня всего трясло. Греки-колесничие бросились меня обнимать.
К нам чуть ли не бегом подошел судья.
– Ты не ранен? – спросил он.
– Вроде бы нет.
Руки и ноги меня слушались, они были все в ссадинах и порезах, но переломов точно не было, а порезы были неглубокими. И голова тоже каким-то чудом уцелела.
– Тебе надо как можно скорее принести жертву Зевсу, – сказал судья. – Это точно он тебя защитил.
– Да-да, – согласился я и подумал, что без Германика тоже, наверное, не обошлось.
Глашатай объявил меня победителем в гонках запряженных десятью лошадьми колесниц на двести семнадцатых Олимпийских играх.
Судья повязал мне на голову ленту и вручил пальмовую ветвь.
Не думаю, что кто-то на том поле был недоволен этим решением. Меня окружила ликующая толпа, я не мог разобрать, что кричат люди, но до этого момента никогда не чувствовал такого высокого признания своих заслуг. Они искренне мной восхищались, и не потому, что я был императором, а потому, что я был бесстрашным колесничим, который не сошел с дистанции.
И это было неоценимо.
Я смотрел по сторонам, желая запомнить лица незнакомцев, чей восторг передавался мне и согревал душу. И в какой-то момент вдруг увидел лицо, которое когда-то было самым дорогим для меня, но теперь сливалось с лицами чужих мне людей.
Акте.
Позже, уже вечером того дня, я приказал Тигеллину:
– Найди ее!
– Но, цезарь, – попытался возразить он, – в Олимпию съехались тысячи людей!
– Она была на гонках колесниц в поле вместе с толпами зрителей.
Статилия была права: на гонках никто не следил за тем, как соблюдаются направленные против женщин правила. Возможно, потому, что ипподром размещался чуть в стороне от основной территории Олимпии, да и никаких ворот для зрителей там, естественно, не было.
– Их там были тысячи. Поверь, я просто не понимаю, как это можно сделать.
Я посмотрел на своего префекта:
– Тигеллин, я верю, что невозможное в твоих силах.
Он застонал и пошел к выходу.
Он должен был ее найти. А я должен был ее увидеть.
