Утром третьего дня состоялось величайшее подношение на алтарь Зевса – центральная церемония Олимпийских игр.
Процессия из священнослужителей, судей, атлетов и послов греческих полисов торжественно шествовала к огромному, конической формы алтарю Зевса, возведенному из пепла предыдущих жертвоприношений. За процессией на заклание вели сотню превосходных быков.
Толпы простых людей, разинув рты, смотрели на великолепные одежды и мычащих и ревущих животных.
Женщины имели право присутствовать на этой церемонии, и потому их было так много, что увидеть в толпе одну-единственную, которую я хотел найти, было просто нереально.
Как она могла приехать сюда и не сообщить мне об этом?! И это после того, как я лично ее пригласил? И к тому же она в своем ответе написала, что не сможет приехать.
Люди, толкаясь, хотели лучше разглядеть процессию, а я, наоборот, вглядывался в их лица… Но все напрасно – Акте среди них не было.
После жертвенного заклания бедра быков поднесли Зевсу, а все остальное разделили между смертными.
Послы накрыли столы для своих соотечественников, причем мясо жертвенных быков там подавалось исключительно на золотых блюдах. А простолюдины, голодные и радостные, пировали, усевшись прямо на земле.
Я подумал, что Акте могла оказаться среди римлян у накрытых для них столов, но ее там не было. А у меня не было никакого желания попробовать копченое мясо быков, как и выпить хотя бы чашу «олимпийского вина», которое славилось лишь тем, что вызывало головную боль.
И я ушел с этого пиршества. Просто бродил по Олимпии и понимал, что во мне постепенно нарастает злость. Я правил запряженной десятью лошадьми колесницей. Я стремился к этому, мечтал об этом, я сделал это. А Акте обокрала меня, лишила того счастья, которое я должен был испытать в конце этого пути.
И в то же время я понимал, что злиться из-за этого глупо. Я сам обкрадывал себя. Сам не давал себе в полной мере насладиться моментом, и все потому, что как одержимый искал встречи с той, которая не желала видеть меня.
Какой стыд!
Пир после жертвоприношений закончился, и люди направились на стадион, где должны были состояться намеченные на дневное время соревнования. И я должен был пойти со всеми. Я возненавидел бы себя, если бы не сделал этого, но на самом деле мне было все равно, пойду ли я туда и чем закончатся все эти дневные состязания.
Я был в плену своего одного-единственного желания.
«Нерон, – говорил я себе, – уймись, ты позоришь себя в собственных глазах».
В конце концов усилием воли заставил себя перестать думать о том, как ее найти, и сосредоточился на играх.
Юноши должны пробежать ту же дистанцию, что и мужчины. Сначала длинная – около пяти миль. Потом «двойной стадий» – это примерно тысяча двести пятьдесят футов. А затем главное событие – забег на стадий, то есть на шестьсот двадцать футов.
Бокс и борьба завершали программу игр.
На жаре после сытного пиршества зрители заметно расслабились и были какими-то сонными. Самыми восприимчивыми зрителями оставались мальчишки.
Никто из юношей не мог принимать участия в состязаниях, если был мал ростом или физически недостаточно силен. Так что таких малышей, как среди девочек в герейских забегах, здесь не было.
На самом деле во время осмотров в первый день игр юные участники больше всего опасались, что их сочтут слишком хорошо физически развитыми и, несмотря на возраст, перенаправят соревноваться со взрослыми мужчинами.
Скорость бегунов и близость их результатов действительно впечатляли. Глядя на мальчишек, я думал, что из них вырастут настоящие чемпионы.
Позже, днем, состязались боксеры и борцы. Результат этих поединков зависел скорее не от физической силы соперников, а от их ловкости и умения применить отработанные во время тренировок приемы. Из этих юношей, при условии, что они не растеряют ловкость и наберут силу, тоже могли вырасти превосходные атлеты.
Юность и заложенный в ней потенциал – это так вдохновляло, что я ушел со стадиона совсем не в том подавленном настроении, в каком пришел.
Вечером мы со Статилией ужинали вдвоем, и она рассказывала мне о своих зрительских впечатлениях от гонки колесниц.
Мы сидели за низким столом на закрытой террасе, куда выходила моя спальня. Лампы зажигать было еще рано – полная луна с востока освещала все каким-то призрачным светом.
После жаркого дня мы предпочли, чтобы на ужин подали легкие блюда: дыню, вишни, смородину, сыры и кувшины фасосского вина с легким яблочным ароматом.
– После копченого мяса, что подавали сегодня в полдень, совсем есть не хочется, – улыбнувшись, сказала Статилия.
Я же не стал ей говорить о том, что то мясо даже не попробовал и вообще ушел с последовавшего за жертвоприношением пиршества.
В этот вечер Статилия была какой-то непривычно расслабленной. Она потянулась ко мне, взяла мою руку в свои, и улыбка слетела с ее губ.
– О боги, это было так страшно! Я стояла в толпе и думала, что тебя вот прямо сейчас у меня на глазах растопчут твои лошади.
