Моя процессия медленно прошествовала через Большой цирк, затем направилась к Форуму. Солнце освещало наполовину завершенного колосса на территории Золотого дома. Я мысленно обращался к Солу: «Благодарю тебя и обещаю, у этого колосса будет твое лицо».
Вот оно! Все здания на Форуме увешаны гирляндами из цветов, повсюду горят факелы. Сенаторы и легионеры приветствуют своего императора:
– Слава победителю Олимпии! Слава победителю в Дельфах! Слава августу! Слава Нерону! Слава тебе, наш Геркулес! Ты – единственный! Ты – первый! Ты – наш периодоник! Августейший! Божественный! О, божественный голос! Благословенны, слышавшие тебя!
У меня голова шла кругом, но самое главное – я понял, что Греция для римлян тоже очень много значит. У нас были непростые времена, но теперь все позади… Так я тогда думал, в это мне хотелось верить.
Я на колеснице Августа ехал через Форум и в какой-то момент оказался в том месте, где мальчишкой, стоя в толпе римлян, смотрел на триумфальный проезд Клавдия… И вот теперь я явил Риму триумф, прославляющий не войну, но искусство.
И вот мы достигли места, где триумфатор традиционно сходил с колесницы и далее пешком поднимался на Капитолий, к храму Юпитера, и подносил ему свой венок. Но я выбрал другой путь – на Палатин, к храму Аполлона.
Поднявшись, обернулся и увидел целое море людей на Форуме. Такого душевного подъема я не испытывал даже в Греции, когда одерживал там свои победы. Ничто и никогда не сравнится с этим дарованным судьбой моментом!
Далее я прошел к восстановленному после Великого пожара храму Аполлона. Фрагмент фрески с его изображением в образе кифареда, которую я нашел на пепелище, висел на стене в моем дворце и напоминал о том, что искусство переживет всех и вся.
Я опустился на колени и заговорил с богом:
– Великий Аполлон, ты благословил меня сверх всякой меры. Я – твой смиренный слуга. Позволь мне сохранить смертный венок из лавра, символизирующий мою победу в посвященных тебе играх, и прими вместо него золотой. – Я с почтением поднял над головой оба венка. – Свято верю, что, если смогу хранить в изголовье кровати этот, сплетенный из ветвей священного для тебя лавра, он будет дарить мне вдохновение, как искру от твоего вечно горящего божественного пламени.
Я поднял голову, посмотрел на спокойное лицо Аполлона и понял, что получил его дозволение оставить себе лавровый венок.
Затем я прошел к стоявшему на вершине холма дому Августа. Он частично уцелел во время Великого пожара и теперь был целиком восстановлен. После Греции я примирился со своим предком и поверил в то, что он мог бы мной гордиться.
Я обошел дом, чтобы взглянуть на священную лавровую рощу, и… Где же она?! Роща всегда была за домом Августа, а теперь исчезла, как будто ее никогда не было. Но нет: в высокой, по колено, траве я увидел пеньки. Бросился к ним. Где?! Где мой лавр?! Кто-то его срубил? Он выжил во время Великого пожара, и я, когда в последний раз сюда приходил, мог любоваться его зеленой листвой.
Пока бежал по высокой траве, репей цеплялся к моей мантии, а сердце едва не выскакивало из груди. И наконец я его нашел. Его никто не срубил – он усох. Ветки еще росли вокруг пенька, но они почернели, и ни одной почки, несмотря на приближение весны, на них не появилось.
Мой лавр умирал, он почти умер. Другие – лавр Клавдия, лавр Тиберия, лавр Августа – в своем разрушении уже и на пни не были похожи, но мой был близок к тому, чтобы к ним присоединиться. И это – не дело рук человеческих, это сотворили боги.
О боги! Знамение, предвещающее смерть. Эти лавры – древо семей Клавдия и Юлия. Я встал в один ряд с моими ушедшими предками. Или скоро встану… Я сглотнул, зажмурился, проморгался в надежде, что эта картинка с почерневшими ветками вокруг пня исчезнет, но она не исчезла.
И меня вдруг охватил страх. Я один стоял посреди рощи умерших лавров, и только трава тихо шуршала у моих ног.
Я совершил иселасис, но мне предстояло пройти еще один, крайне важный для меня последний этап на этом пути. Посвященный Поппее храм в Неаполе был построен, и теперь надо было его освятить. Да, я объявил ее богиней, да, я обещал, что возведу храм в ее честь, и теперь я должен был провести там посвященный божественной Поппее ритуал.
Взял с собой Спора, потому что понимал: для него важно принять участие в ритуале. То, что вид Спора может кого-то поразить, меня совсем не волновало. Я думал только о том, как к этому отнеслась бы Поппея, а она его очень любила.
Рим я покидал довольный оказанным приемом, но все же немного беспокоился, что некоторые аристократы еще долго не забудут то, что позволили себе в отсутствие императора мои доверенные вольноотпущенники.
И еще священная лавровая роща… Я приказал удобрить мой лавр и регулярно его поливать, а себе внушал, что случившееся с ним не предвещает мою гибель, а означает что-то другое. Я сажал этот лавр вместе с матерью, так что его увядание вполне могло означать конец ее влияния на меня.
