– Стало быть, эти слухи разнес тот, кто присутствовал на вашей встрече, – констатировала Статилия. – Кто же еще мог об этом знать?
– Да, но кто? И зачем? Ты так хорошо разбираешься в людях. Может, я приглашу их, а ты, посмотрев в глаза каждому, поймешь, кто решил это сделать?
– Ты сейчас шутишь, да? – с надеждой спросила она.
– Только наполовину, – признал я.
– В последнее время трудно понять, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно. – Статилия подошла ко мне со спины и помассировала мне плечи. – Мне кажется, ты теряешь способность видеть ситуацию ясно. Ты слишком напряжен. Тебе надо успокоиться и постараться взять себя в руки…
– Ты так это видишь? – Я прислонился к ней спиной. – О да! Я безумно устал от всего этого! Как бы я хотел…
– Только не говори, что хотел бы остаться в Греции. Это – мальчишество и недостойно взрослого мужчины.
– Я бы хотел… избавиться от своей императорской ноши.
– Хватит! – прошипела Статилия, наклонившись к моему уху. – Нас могут услышать, а тот, кто услышит, вполне может захотеть избавить тебя от нее.
– Я не в том смысле. Просто… хочу сложить полномочия и отправиться куда-нибудь из Рима. Не в Грецию. В Египет.
– В Египет?
– О да! В край, полный непостижимых для человеческого ума тайн.
Египет всегда меня привлекал.
– Ты должен остаться здесь, – твердо сказала Статилия. – Само существование слухов наподобие истории с водяным орга́ном, направленных на то, чтобы дискредитировать тебя и выставить сумасшедшим, говорит о том, что угроза еще не миновала. И не важно, сколько заговоров уже раскрыто и сорвано.
Заговоры повсюду. Безопасности не существует. Как в детстве, когда меня всегда и везде окружала опасность.
– Я хочу избавиться от этой ноши. Я устал ее нести.
– Август тоже так говорил, но у него хватало мужества понимать, что, избавившись от этой ноши, он нанесет вред Риму.
– Даже Атлас хотел избавиться от своей ноши!
– Это миф. Тебе следует перестать путать мифы с реальностью. Атласа не существовало. Он никогда не держал Землю на своих плечах. Ты это понимаешь?
– Да, – неохотно признал я. – Но история красивая.
Незаметно наступил апрель. Весна в Риме – прекрасная пора, но я ее не видел: все это великолепие было за стенами дворца, а я оставался внутри, перечитывал донесения и бродил из угла в угол.
Легкий, пахнущий свежей травой ветер – пытка для того, кто, словно пленник, сидит в своих покоях и ждет вестей о событиях, которые происходят за тысячи миль от него.
Тигеллину легче не становилось, и я приказал ему отправиться в загородный дом и заняться здоровьем. Он пытался возражать, но я сказал, что префект преторианской гвардии мне нужен в своей лучшей форме, а восстановиться он сможет, только если как следует отдохнет.
– Нимфидий справится, протянет без тебя какое-то время, – сказал я.
– Ты наблюдай за ним, – кашлянув, посоветовал Тигеллин. – Я не до конца в нем уверен.
– То есть?
– Постоянно напоминает о том, кто его отец. Если Калигула на самом деле ему не отец, это тем более должно вызывать опасения, потому что тогда выходит – он лжет.
Я внимательнее посмотрел на Тигеллина. Он был бледен и в последнее время заметно похудел.
– Я думал, он тебе нравится.
– А я и не отрицаю. Но симпатизировать и доверять – это не одно и то же. Боги всемогущие, цезарь, уж кто-кто, а ты должен это понимать.
Из-за своей болезни он стал еще и раздражительным.
Вскоре после отъезда Тигеллина Статилия сказала, что хочет навестить родственников в Кампании. Я позволил ей уехать: ни к чему ей было сидеть вместе со мной во дворце, как в тюрьме.
Но в результате я стал еще более одинок, чем когда-либо.
Александра с Эклогой, которые прислуживали мне с самого детства, Рим не покидали. Это их первыми видел я утром, когда они приносили мне напитки и завтрак, и последними – в сумерках, когда они зажигали масляные лампы. Мне становилось спокойнее на душе при виде их преданных лиц. Они знали меня всю мою жизнь. Такие люди – большая редкость.
По вечерам во дворце было тихо, и я был целиком предоставлен самому себе. Часто играл на флейте или кифаре, иногда просто слушал доносившиеся снаружи звуки: стрекот цикад, эхо голосов возвращающихся домой подвыпивших гуляк.
Хотел послать за Акте, но колебался. Статилия права: я был слишком напряжен и вряд ли мог составить кому-нибудь хорошую компанию. В Греции у нас с Акте были прекрасные моменты, и я не хотел, чтобы сегодняшние проблемы вытеснили их у нее из памяти.
Но как же мне хотелось ее увидеть! Она – моя первая любовь, которую я так рано встретил и так рано потерял, а теперь нашел вновь и просто не мог потерять снова.
Сидя в одиночестве, я размышлял о том, в чем случайно признался Статилии. Тогда эта мысль еще не до конца сформировалась, но, когда я произнес ее вслух, она стала вполне реальной. Я действительно хотел избавиться от своей ноши. Она давила, истощала меня, как камень, который выдавливает масло из олив. Груз империи грозил меня раздавить.
