Один астролог как-то предсказал, что впереди меня ждет бедность. Тогда я заявил ему, что всегда смогу прокормить себя музыкой. Но это было самообольщение. И вопрос, если я потеряю трон, смогу ли стать обычным бедным музыкантом, остался без ответа.
Бедность меня не пугала, – во всяком случае, так я себе говорил.
Но теперь, оглядывая свою комнату с мраморными полом и потолком, с бесценными предметами искусства, я сознавал, что богатство окутало меня словно покрывало. Или… саван?
Смогу ли я жить без всего этого? Смогу ли действительно найти удовлетворение в том, чтобы снова стать Луцием Домицием Агенобарбом после всех этих лет, когда я был Нероном Клавдием Цезарем Августом Германиком?
В этом случае я утрачу право заявлять, что ни у кого нет власти запретить мне что-либо, и тогда почувствую себя еще более беспомощным, чем сейчас. У меня не будет другого выхода, кроме как терпеть унижения и оскорбления, которые каждый день обрушиваются на простолюдина. Сказать, что я к такому не привык, – ничего не сказать. Это было со мной так давно, что я уже почти не помнил, каково это.
«О, когда с тобой это случится, ты живо все припомнишь!»
Правда была в том, что на этом этапе из меня вряд ли получился бы простой римлянин. Я, как экзотическое растение, слишком долго рос в теплице. Меня уже бесполезно было пересаживать.
Весенние ночи созданы для спокойного здорового отдыха. Свежий воздух прекрасно погружает в сон. Я даже тонкими покрывалами не всякий раз укрывался.
Однажды ночью, лежа в постели, я долго смотрел в окно сквозь листву дерева, а по потолку скользили причудливые тени. И не сразу, но заснул.
Во сне я падал в серую голую бездну. Падал, свободно переворачиваясь, и под конец приземлился на мягком сером холме. Потом увидел перед собой округлый силуэт мавзолея Августа, заслонявший все вокруг. Две огромные двери начали медленно открываться, демонстрируя мне черноту внутри, и чей-то голос пригласил: «Входи, Нерон!» Я поднялся. Меня всего трясло. «Входи, Нерон!» – снова повелел голос. Внутри я увидел ряды урн с прахом Августа, его семьи, его потомков. Их жизни подошли к концу. Я попятился, но какая-то неведомая сила затягивала меня внутрь. Я пытался отбиться от нее руками и ногами и все кричал: «Нет! Нет!»
Я проснулся на скомканных простынях. Это был только сон. Но такой реальный…
Я готов был поклясться, что стоял на Марсовом поле перед этим громадным сооружением. Посмотрел за изножье кровати и увидел, что двустворчатые двери в мою спальню широко открыты. Когда я ложился в постель, они были плотно закрыты. В этом я был уверен. Сила, которая пыталась затащить меня в мавзолей, проникла в мою комнату.
Я лежал тихо и неподвижно, пока утренний свет не освободил меня из когтей ночи. Распахнутые двери свидетельствовали, что это был не совсем сон. Поежившись, встал с кровати, прошел к ним и закрыл, пока не явились слуги.
Этот простой проход от кровати до дверей успокоил меня: ночные тени, а вместе с ними и страхи улетучились. И вдруг я понял, какой это был день, – девятнадцатое апреля, третья годовщина неудавшегося покушения на мою жизнь.
Покушение предотвратили, но само зло еще могло быть как-то привязано к этой дате? Не потому ли мавзолей Августа так хотел меня заполучить?
Не успел я толком обо всем этом подумать, как в комнату с донесениями вошли Нимфидий и Эпафродит. Лица у них были мрачные. Оба, несмотря на прохладное утро, взмокли от пота.
Опустившись на одно колено, передали мне послания, но в глаза старались не смотреть.
Я по очереди прочитал оба донесения.
Генерал Гальба выступил перед трибуналом в Новом Карфагене, объявив о том, что присоединяется к Виндексу и отрекается от своей верности мне. Он объявил меня тираном, осудил мое правление и продемонстрировал трибуналу статуи и картины с изображением убитых по моему приказу людей. Это было в первом донесении.
Во втором следовало продолжение истории. Гальбу провозгласили императором. Он принял титул, сказав, что теперь представляет римский Сенат и народ, но с ложной скромностью заявил, что примет титул только после того, как его формально одобрит Сенат. Далее Гальба выступил с декларацией, призывая присоединиться к нему всю провинцию. Первым на призыв откликнулся Отон. Легиона у него не было, но он предоставил золото и серебро для чеканки монет.
Значит… Прошло уже шесть лет, но он не упустил свой шанс отомстить.
Я уронил свитки на стол и больше к ним не притрагивался. Мне изменил голос.
– У Гальбы всего один легион – Шестой Победоносный, – напомнил Нимфидий. – С одним легионом власть не сменишь.
– И он стар. Ему семьдесят два года, и, по слухам, здоровье у него не очень крепкое, – добавил Эпафродит.
Семьдесят два. Бойся семьдесят третьего года… У меня потемнело в глазах. Я не сразу понял, что падаю. Потом услышал грохот упавшего стула, а после – ничего.
