Хотели ко мне подольститься или нет, я был доволен сверх всякой меры, ведь Золотой дом был моим творением, и теперь я в нем исполнял свою музыку. Для полноты жизни мне надо было творить. И мне нужна была публика, чтобы делиться с ней своими творениями.
После пира, уже в нижнем дворце, Статилия медленно сняла золотые серьги, положила их в золотую шкатулку и сказала:
– Я бы назвала это успехом. Во всяком случае, тебя не забросали гнилыми фруктами.
Она опустилась на одну из кушеток и, скинув сандалии, закинула ноги повыше. Потом, запрокинув голову, расплела ленты и тряхнула распущенными волосами.
– С какой стати кому-то забрасывать меня гнилыми фруктами? – удивился я.
– Слышала в Компании разные разговоры, – ответила Статилия. – Освобождение Греции не пользуется популярностью. Как и то, что ты так долго там оставался. Люди вполне откровенно об этом говорят.
– Хорошо, – сказал я, – но это все позади. Я вернулся. – А так хотелось остаться. – Я удовлетворил свою страсть и теперь иду дальше, как покорный ослик.
Статилия рассмеялась:
– Ха! Никогда. Хотя порой ты действительно ведешь себя как осел.
Обычно мне нравилось, когда она отпускала острые шутки, но не в ту ночь.
– Не смешно, – нахмурился я. – После твоего отъезда у меня были тяжелые дни. Кризис в Галлии… Гальба…
Ночные кошмары. Предзнаменования. Восстание.
– Да-да, – отозвалась Статилия. – Мы все благодарны богам, что все так разрешилось. Ну же, не дуйся. – Встав, она подошла ко мне, наклонилась и поцеловала в макушку. – По-моему, тебе уже пора состричь эти локоны Аполлона. – И она взъерошила мне волосы.
Когда наконец люди перестанут указывать, что мне делать?
– Срежу, когда захочу.
Статилия взяла со столика свою шкатулку с украшениями.
– Мне нужна другая, побольше этой, – сказала она и вдруг быстро подошла к сундуку под окном, открыла его и пошарила на дне. – В прошлый раз я тут видела резную шкатулку. Кажется, из черного дерева.
Я вскочил с кушетки:
– Нет, там ничего такого нет!
Однако Статилия уже успела нащупать золотую шкатулку, в которой был спрятан флакон с ядом, и вытащила ее на свет:
– Красивая.
Хорошо хоть шкатулка была закрыта на ключ.
– Закажу тебе такую же, – быстро пообещал я. – Эта имеет для меня особое значение.
Статилия разочарованно пожала плечами и положила шкатулку обратно.
– Если закажешь, скажи, чтобы крышку украсили изумрудами.
Следующие несколько дней прошли словно в полудреме. Солнечный свет был густым, как мед, тени дарили сон, едва слышно шуршали живые изгороди. Статилия снова уехала в Кампанию. Было так тихо и так спокойно, что даже бабочки замедлялись, пока перелетали с цветка на цветок. Время зависло, как канатный мост над бездонной пропастью.
А потом восьмого июня во второй половине дня в мои покои быстро прошли Нимфидий с Эпафродитом. Я только устроился за столом, чтобы поужинать. Мои любимые мурриновые чаши ожидали, когда их наполнят массикским вином.
Я с одной чашей в руке повернулся к вошедшим и продолжал любоваться игрой света и вырезанной в полупрозрачном камне сценой из Гомера «Ахилл и Аякс, играющие в кости».
В этот раз в том, как держались Нимфидий с Эпафродитом, не было ни уверенности, ни довольства собой. Они молча подошли ко мне и, поклонившись, передали несколько донесений.
– Какое читать первым? – спросил я.
Эпафродит с некоторой опаской указал на красный цилиндр:
– Вот это, цезарь.
Я аккуратно вскрыл цилиндр, как будто внутри могла притаиться ядовитая змея, и развернул свиток. Да, так оно и было.
Руф Галл передал свои легионы Гальбе и присягнул тому в верности. У Петрония Турпилиана всего один легион, его солдаты дезертировали. Легионы Виргиния в Германии провозгласили его императором, он не отклонил их предложение. Другие четыре легиона в Германии под командованием Фонтея Капитона хранят молчание и не подтверждают свою верность.
Я отложил донесение, как будто оно стало горячим и могло вот-вот загореться прямо у меня в руках.
– Следующее.
И мне передали медный цилиндр.
Клодий Макр, Третий легион у границ Египта, публично поддержал Гальбу и собирает вспомогательные войска.
– И последнее?
Мне передали третье донесение.
Гальба покинул свое укрытие в Испании, с ним Отон – губернатор Дальней Испании. Они выдвинулись навстречу поддерживающим их легионам. По пути он собирает сторонников, среди которых – уцелевшие приверженцы Виндекса.
У меня больше нет армии. Со мной все кончено – легионы и генералы по всей империи оставляют меня.
Меня захватили эмоции, сильные, как удар молнии: потоки раскаленной ярости, ледяной страх, дрожь после землетрясения.
Я встал, резким движением опрокинув стол. Угол стола разбил напольную мозаику, мурриновые чаши взлетели в воздух, и вся их красота рассыпалась от удара о стену. А потом я взвыл так громко, что, наверное, стены дворца задрожали. Это был вой загнанного зверя.
Нимфидий с Эпафродитом стояли неподвижно, как статуи, и ждали, когда пройдет мой приступ.
Наконец я опустился на одну из кушеток и пробормотал:
– Что мне делать? Что мне делать? Все потеряно!
Они не знали, что мне посоветовать.
