Я подошел к прорытому под фундаментом дома ходу и прополз в узкую дыру. Когда дополз до конца, оказался в комнатушке с низким потолком и с грязным, укрытым вонючей накидкой матрасом на полу.
Распластался на матрасе и чуть не задохнулся от мерзкого запаха.
Следом за мной в подвал заползли остальные. Спор протянул мне кусок заплесневелого хлеба и кружку с тепловатой водой. Я понюхал хлеб и отказался его есть, но воду выпил.
Потом они отошли в угол и стали о чем-то тихо переговариваться.
Теперь оставалось только лежать и ждать наступления рассвета. Лежать и думать.
Заплесневелый хлеб вместо пиршественного стола. Теплая вода вместо охлажденной снегом с горных вершин. Три вольноотпущенника – все мое окружение. А ведь совсем недавно на Форуме меня сопровождала свита из сотен человек. Изодранный плащ, туника и босые ноги вместо одеяний из вышитого золотом шелка и сандалий из мягчайшей кожи. Недавний правитель мира теперь гонимый и всеми оставленный. Окончательное падение.
Как такое могло произойти? Можно ли всю вину возложить на меня теперешнего, в изодранном плаще и босого?
Всю свою жизнь я должен был думать о том, как выжить, а потом повернулся спиной к тому, ради чего должен был жить, и попытался сбежать в другой мир, в мир искусства.
Я декламировал со сцены отрывки из написанных не мной трагедий, изображал на сцене других людей. Я играл роль нищего, а теперь сам стал нищим.
В этот день, в эти последние часы я был единственным актером в написанной мной драме. Я должен сыграть себя. Должен сам написать текст и сам его произнести.
Но какую роль вынужден исполнить Нерон? Какие слова мне написать для себя?
– Я так мало об этом думал! – воскликнул я. – Слишком мало, а теперь слишком поздно!
Мои проекты остались незавершенными: Золотой дом, Коринфский канал, канал от Аверно, мои эпические поэмы, музыка, которую я еще не сочинил.
Все не завершено.
О, какой мир теряет этот артист! Сколько всего еще надо исследовать, сколько всего понять и создать!
Я родился артистом, но пока рос, рядом со мной выросли два других Нерона. Нерон-император нес на своих плечах груз империи. А третий Нерон защищал первого и второго любыми способами, и, если необходимо, самыми страшными.
Теперь, в мои последние часы, я могу отказаться от тех двух Неронов, которые росли вместе со мной. Я больше в них не нуждаюсь. Я могу вернуться к своему изначальному, истинному «я». Могу стать собой – артистом.
Однажды я сказал Тигеллину, что христианам можно позавидовать: у них есть нечто, что они ценят превыше всего, даже превыше собственной жизни.
Да, так я сказал. Но про себя признал: «Бывали моменты, когда я испытывал нечто подобное по отношению к музыке. Но на какие жертвы я на самом деле готов пойти ради нее? Смог бы отказаться ради своего призвания от всего, включая императорство? Я знал ответы на эти вопросы. Да, я был готов на жертвы, на серьезные жертвы, но только не на такие».
Теперь у меня был другой ответ.
Свой решающий выбор я сделал в пользу искусства. Ради искусства я отправился в Грецию, и это решение стоило мне трона и, возможно, жизни.
Конец династии – жертвы Августа, несбывшиеся мечты Тиберия, усилия Клавдия и амбиции матери… И я тянул их всех вниз за собой. Все рухнуло вместе со мной. И я оплакивал их, хотя и боролся с их наследием всю жизнь.
Простите меня. Вы не хотели вот так исчезнуть. Все убийства, все заговоры ни к чему не привели. Все закончилось на вилле вольноотпущенника. Последний лавр усох навсегда.
В подвальное окно начинал просачиваться тусклый свет.
Фаон подошел ко мне со словами:
– Теперь мы должны отсюда уйти.
Возражать не имело смысла: он бы не стал слушать. И мы выползли из подвала тем же прорытым ночью ходом.
От свежего июньского воздуха после сырого подвала у меня закружилась голова.
– От Нимфидия нет вестей, – сказал Эпафродит. – И мы – мы трое, – мы посовещались и поняли, что тебе грозит, когда они тебя найдут. А они рано или поздно найдут. Мы думаем… Мы верим… тебе следует самому избавить себя от этой участи.
Фаон и Спор мрачно и торжественно кивнули.
– Ты сказал, от Нимфидия нет вестей?
Они снова кивнули.
И тут вдруг я понял. Я понял, что Нимфидий не уезжал из Рима в Остию. Это он сказал преторианцам, чтобы они больше меня не защищали, поэтому они и оставили меня. Сын Калигулы смог сделать то, что не удалось сделать его отцу. Он меня уничтожил. А Фаон заманил сюда, на противоположную от Остийской дороги окраину Рима, чтобы я точно не смог сбежать в Остию. Эпафродит и Спор тоже участвовали во всем этом?
– Нет, – хором ответили они.
Просто удивительно. Они наверняка что-то слышали, но не то, что могли бы мне сказать.
– Значит, вы советуете мне покончить с собой? – спросил я.
– Мне горько это говорить, но так будет лучше, – сказал Фаон.
– Я не мастер в таких делах. Не мог бы кто-нибудь из вас, моих верных советников, убить себя, чтобы я понял, как это делается?
Интересно, что они на это скажут?
– Я… Мы не можем. Мы должны быть здесь, чтобы присмотреть за твоим телом и устроить твои похороны. Мы должны защищать твои останки, – ответил Эпафродит.
