Во дворец я прибыла так быстро, как только смогла. Александра с Эклогой ждали меня в императорских покоях Нерона. Здесь я никогда не была. Когда меня призвала Поппея, мы беседовали с ней в ее покоях.
Дворец был странно пустым, как будто заброшенным, хотя стража у входа была выставлена. В атриуме тоже никого, а по коридорам вместо слуг расхаживали солдаты.
Как только я вошла, Эклога бросилась ко мне, обняла и разрыдалась. А я с того момента, как получила послание от Александры, еще не проронила ни слезинки. Шок остановил слезы, парализовал сознание, оставив только одну мысль: я должна как можно быстрее оказаться во дворце.
Но теперь слезы, которые я сдерживала столько часов, хлынули сплошным потоком. Я рыдала так, что едва могла дышать.
Эклога провела меня к одной из кушеток и заботливо усадила. Слезы застилали глаза, и я сразу не смогла разглядеть ее лицо, просто попросила:
– Расскажи…
И она поняла:
– Его предали.
О боги! Это его убило? Не благородная причина, а ложь и предательство?
– Кто? Как?
– Нимфидий заявил телохранителям и преторианцам, будто Нерон, как последний трус, оставил Рим и бежал в Египет. Потом пообещал каждому вознаграждение в тридцать тысяч сестерций – это жалованье за много лет, – если они признают Гальбу императором и присягнут ему на верность. Он и Сенату сообщил о том, что Нерон бежал. Сенаторы приняли сторону преторианцев и признали Гальбу императором. А потом они объявили Нерона врагом народа, как совсем недавно объявили врагом самого Гальбу. Таков Сенат! Продается тому, кто больше платит!
– Но где был Нерон?
– На вилле Фаона, – сказала Александра, присев рядом со мной на кушетку.
– Боги, что он там делал? – Я вытерла краем туники заплаканные глаза.
– Этого мы не знаем, – покачала головой Эклога. – Его вынудили или уговорили покинуть дворец и отправиться на виллу Фаона. Но и там его настигло предательство. Кто-то поднял по тревоге преторианцев и точно указал им, где его искать.
– Это наверняка кто-то из тех, кто был с ним на той вилле, – сказала я.
– Да, все на то указывает, – согласилась Эклога. – Кто ж еще мог об этом знать?
– И кто с ним там был?
– Фаон, Эпафродит и Спор.
Значит, кто-то из них. Или все трое.
– Сейчас они ждут нас там. Они его… подготовили к похоронам.
Теперь я поняла, почему время было против нас.
– Но где он будет захоронен?
– Ицел Марциан, приспешник Гальбы, дал разрешение на официальные похороны. Его можно захоронить в мавзолее Домициев, его предков по отцовской линии. Я взяла на себя смелость заказать саркофаг из красного порфира и жертвенник из белого каррарского мрамора.
– Они стоят две тысячи золотых монет, – уточнила Александра.
– Надеюсь, вы не из-за этого за мной послали, – сказала я. – Но конечно, я за все заплачу.
Я заплатила бы в тысячу раз больше, лишь бы избавить его от бесчестья, которое обычно обрушивается на свергнутого императора: убогая могила, если еще позволят такую роскошь, и, что страшнее всего, осквернение тела.
– Мы послали за тобой, потому что ты была его первой любовью, и мы знали, что он никогда не переставал тебя любить. Мы понадеялись, что ты тоже сохранила эти чувства к нему. Последние обряды должны совершить те, кому он дорог.
Конечно, они не могли знать о том, что было между нами в Греции. Боги, как же хорошо, что эти женщины помнили обо мне все эти годы!
– О да, он мне дорог. Очень дорог. – Я встала и снова вытерла глаза краем туники. – Надо поторопиться. Что мы должны взять с собой?
– Я подумала, что более всего подойдет белая, вышитая золотыми нитями мантия, которую он надевал на церемонию, когда в Новый год легионы присягали ему в верности, – сказала Александра, указав на аккуратный сверток на столе.
– О какой верности ты говоришь?! – возмутилась я. – Думаешь, он хотел бы, чтобы это сопровождало его в последний путь?
– Преторианцы были ему верны, пока их самих не обманули. Они раскаялись, когда узнали правду.
– Это его не вернет, – отрезала я.
– Его последние слова о солдатах были о верности, – признала Эклога.
Его последние слова…
– Что именно он сказал?
– Мы знаем это со слов Эпафродита. Так вот, Эпафродит поведал, что император понимал: его час настал, – но все отказывался нанести последний удар. А потом услышал стук копыт, – это приближались посланные за ним солдаты. И только тогда он заставил себя сделать это. И почти сразу возле них появился центурион. Он спрыгнул с лошади, поспешил к Нерону и пытался плащом зажать рану, чтобы остановить кровь. Хотел спасти, чтобы потом предать казни. Нерон, будучи еще в сознании, прошептал: «Поздно!» – и еще: «Вот она, верность!» – и с этими словами умер, расстроив все их планы.
Значит, он знал. В конце он познал всю горечь измены, но нашел слабое утешение в том, что сумел ускользнуть от своих преследователей и так избежал постыдной казни.
О, мой дорогой Нерон, какая жуткая смерть – умирать, сознавая, что тебя предали.
Глаза мои снова наполнились слезами, но я сумела их осушить, встала и подошла к столу, на котором лежал сверток с одеждой.
