И я был абсолютно уверен в том, что, когда римляне увидят мое творение, все их сомнения относительно моих планов по перестройке Рима тут же развеются и они будут гордиться тем, что живут в поистине величайшем городе на земле.
Когда мы вернулись во дворец на другом берегу Тибра, Зенодор перешел к специфике. Попросил меня снять тунику и позволить себя обмерить. Статуя задумывалась обнаженной, и ему были нужны мои пропорции. Поппея наблюдала за нами с кушетки.
– При такой высоте статуи нам понадобится опора, то есть тебе надо будет на что-то облокотиться или держать что-то в руке, – сказал Зенодор, быстро работая со своим обмерочным шнуром. – Может, копье? Или меч?
– Ничего связанного с войной, – ответил я. – Пусть будет штурвал. А в правой руке я буду держать сферу. На голове – корона из солнечных лучей, раз уж это еще и статуя Сола.
– Но черты лица у него будут твои, – заметил Зенодор. – Это не смутит людей?
Я пожал плечами:
– Народ понимает символизм.
– Такую масштабную фигуру невозможно изваять целиком, придется собирать из отдельных секций. Но они будут соединены так мастерски, что швов никто не увидит, – говорил Зенодор, занося мои мерки к себе в блокнот.
И тут вдруг подала голос Поппея:
– Не стоит один в один воплощать его фигуру. Сделай ее более атлетичной и мощной, – в конце концов, это ведь и Сол тоже.
Зенодор несколько растерялся и вопросительно посмотрел на меня.
– Она права, – кивнул я. – Долг искусства – возвышать обыденное до великого.
Да, я не хотел, чтобы мои нынешние пропорции были на века запечатлены в бронзе. Хорошо, что Поппея обратила на это наше внимание.
– Пусть у моей статуи будет телосложение олимпийца.
Зенодор кивнул и что-то быстро записал в блокнот.
После того как он ушел, я сел на кушетку рядом с Поппеей и рассмеялся.
Она ткнула меня указательным пальцем в живот:
– Ты же не хочешь, чтобы у твоей статуи был такой?!
– Да, знаю, что-то я растолстел.
– О, нет-нет, не растолстел, просто стал плотнее.
– «Плотный», «толстый» – слова разные, суть одна. – Я обнял Поппею и погладил ее по волосам. – Но даю слово, я сброшу все лишнее, и к весне ты увидишь меня таким, каким я был до того, как стал «плотным».
– Ну, значит, у тебя есть шесть месяцев, – сказала она. – Когда родится наш ребенок, ты возродишься, как стройный атлетичный мужчина.
– Хочу, чтобы Нерон, который возьмет его на руки, был его достоин, – сказал я. – О, Поппея, как же я счастлив! Это просто не передать словами! Боги наконец-то благословили нас.
– Да, – согласилась она и, взяв с ближайшего блюда финик в меде, протянула мне.
Я отказался.
– Это я проверяла, как долго продержится твоя решимость. Что ж, первую проверку ты прошел. Но будут и другие. Больше никаких фиников в меде.
Поппея и не думала подниматься с кушетки – на этом месяце беременности она весь день напролет пребывала в сонном состоянии, – а я прошел в свой кабинет, чтобы разобраться с донесениями и прочими ожидавшими моего внимания бумагами.
А бумаг скопилось более чем достаточно: рапорты из провинций, письма губернаторов, дипломатические запросы, касающиеся территориальных или договорных прав.
Чувствуя прилив сил и даже некое возбуждение после общения с Зенодором, я с головой погрузился в работу, но тут в комнату вошел слуга и сообщил о том, что Александра ожидает, когда я смогу ее принять.
Я всегда был рад повидаться с моей старой нянькой и, хотя время для встречи с ней было не самое подходящее, сказал:
– Проводи ее сюда.
Эта милая женщина, все еще сильная и с прямой спиной, вошла в комнату и обратилась ко мне по имени, под которым она знала меня совсем маленьким:
– Дорогой Луций.
И она имела на это полное право.
А я, признаюсь, совершил большую ошибку, когда забыл упомянуть ее и мою вторую няньку Эклогу, составляя список тех, кто знал меня всю мою жизнь.
Как такое могло произойти?
Я встал и обнял Александру:
– О, моя дорогая, как же хорошо тебя видеть!
– Я должна передать тебе вот это, – сказала Александра и протянула мне какое-то письмо. – Думаю, его прислали мне специально, чтобы оно не попало на глаза шпионов. Никому ведь и в голову не придет, что какая-то старуха может стать адресатом важных писем.
– О, только не называй себя старухой, это так тебе не идет, – искренне попросил я.
– Ну, я сама вправе так себя называть, только не хочу, чтобы так меня называли другие, – сказала Александра и поцеловала меня в щеку. – А теперь я тебя оставлю, почитай, поговорить мы сможем и в другой раз.
Александра всегда была практичной и проницательной женщиной.
Она ушла, и я вскрыл письмо.
Письмо было от Акте. Ее имя, ее почерк…
У меня сжалось сердце – сжалось и чуть не выпрыгнуло из груди.
Но содержание письма было сухим и холодным.
Она правильно поступила, когда решила его написать.
Я свернул письмо и погладил его. Погладил так, как, наверное, не должен был гладить.
Акте… Я видел ее после Великого пожара, в тот день на полях…
Она – еще одна женщина, которая знала меня так долго, что и представить невозможно.