Акте была моей юношеской любовью. Чистой любовью в грязном и порочном мире. И память о том времени была для меня чем-то почти священным. Но мне нельзя было снова погружаться во все это. Святилище должно остаться святилищем.
Главное, что хотел узнать Сенецио? Кто, помимо него, хотел об этом узнать? И с какой целью?
Я так погрузился в раздумья, что не услышал, как в комнату вошла Поппея. Понял это, только когда она, наклонившись, обняла меня со спины за плечи и сонным голосом проворковала:
– Ты так много работаешь.
А потом, сосредоточившись на письме, прочла это самое имя.
– Ха! Да ты и не работаешь вовсе! Сидишь тут и млеешь над письмами своей бывшей любовницы! Так, значит, ты с ней переписываешься! – Поппея отстранилась от меня, и у нее на щеках от злости выступили красные пятна.
– Перестань говорить глупости. – Меня все это уже начало раздражать. – Она предупреждает меня о том, что некий, якобы мой друг, задавал ей вопросы. И эти его вопросы довольно странные. Вот, сама почитай. – И я протянул Поппее письмо.
Она с содроганием отшатнулась, как будто я предлагал ей взять в руки что-то ядовитое, но потом все же взяла.
– Это никак не похоже на любовное письмо. И это первое, что она написала за столько лет.
Поппея не знала, не могла знать о том, что мы недавно виделись с Акте, пусть даже и случайно.
– Она никогда бы не стала вот так просто это мне пересылать, – сказал я и рывком отобрал у Поппеи письмо Акте. – Теперь довольна?
Поппея неохотно кивнула:
– Да, пожалуй, с ее стороны это хороший жест. Но почему Сенецио решил, что она в курсе твоих дел? Почему твои приятели вообразили, будто ты все еще с ней видишься? Не на пустом же месте?
– Ну, они просто любители выдавать желаемое за действительное, – ответил я. – До тебя им не дотянуться, вот и выискивают хоть кого-то, кто, как они надеются, имеет ко мне доступ. Они вполне могли попытаться выйти и на других, будь то мужчины или женщины. – Тут я, правда, начал злиться и, глянув на Поппею, сказал: – Тебе следовало бы поблагодарить Акте: она, в отличие от всех моих бывших, этим письмом доказала, что остается моим преданным другом.
– И сколько еще твоих бывших здесь снуют?
– Ты же понимаешь, что это фигура речи, – сказал я. – У меня нет бывших.
Бывшие – мои партнеры, с кем я предавался плотским утехам в Байи, на вилле Пизона, на пирах, которые закатывал Петроний… Или проститутки в заведении Воракс. Но все это не в счет. Я даже не помнил их имен. А память на имена у меня была очень даже хорошая.
– Что-то плохо верится, – протянула Поппея.
– Хочешь верь, хочешь нет, но это правда. – Я посмотрел ей в глаза. – А как насчет тебя? Ты ведь, прежде чем выйти за меня, дважды успела развестись? Изменяла Отону, своему второму мужу, с его другом… то есть со мной?
И Отон произнес эти слова. Или, возможно, они были своего рода проклятьем?
«Зачем тебе это? Так хочешь стать императрицей? Жаждешь власти? Ты ведь его не любишь. Ты вообще никого не любишь. Я готов с этим смириться. Смирится ли он?»
– Ты по своей воле пошел на это, – сказала Поппея. – Тебя никто не принуждал. Я не прелюбодействовала сама с собой.
– Да, мы с тобой всегда и во всем были заодно, и никто нас к этому не принуждал, – согласился я.
Много чего было… И я не забыл об Октавии – на что ее обрекла Поппея, – а я это принял.
Я забрал письмо у Поппеи и положил его на стол.
– Ты и я – так будет всегда.
«Ты ведь его не любишь?»
– Ты любишь меня?
– Люблю. Конечно люблю. Зачем об этом спрашивать?
– Затем, что ты меня к этому подталкиваешь. А я люблю тебя. И спрашивать об этом у тебя нет нужды – ты знаешь ответ.
Поппея не была моей невинной юношеской любовью. Она была моей зрелой любовью, замешанной на чувстве вины, а это совсем другое, ибо нет никого дороже и ценнее, чем тот, кто знает нас и любит как светлую нашу сторону, так и темную.
– Я передумал, – сказал я.
Поппея посмотрела на меня со своей кушетки для дневного отдыха:
– О чем ты?
Но мне показалось, что ей не особенно это интересно. Беременность сделала ее томной. Томной и еще более прекрасной – прекрасной, как замедленно двигающееся видение, которое мы преследуем во сне и никак не можем настигнуть.
– О праздновании десятой годовщины моего восшествия на престол, – ответил я. – Это слишком значимая дата, чтобы ее игнорировать, и публичные церемонии послужат подтверждением того, что Рим успешно восстановился.
– Ты хотел сказать – восстанавливается, – поправила меня Поппея. – Впереди еще долгий путь.
Бывали дни, когда я с интересом выслушивал ее критические замечания по самым разным поводам и даже их приветствовал, но сегодня они меня раздражали.
– То, чего мы достигли за последние три месяца, уже можно назвать чудом. Так что у нас есть повод для празднования.
– Да, это чудо, которое стало возможным благодаря самой что ни на есть земной казне.
Казна. Я внутренне содрогнулся, вспомнив об огромном долге, который грозил ее опустошить, а предстоящие события только его увеличивали.
Но это не главное. Люди Рима многое вынесли и тяжело трудились. Они заслужили передышку и праздник в награду.
