Так что позже в тот же день я встретился с Тигеллином и заявил:
– Я буду участвовать в гонках на колесницах в Большом цирке.
И прежде чем он успел что-то на это сказать, поспешил продолжить:
– Трибуны восстановлены, трек готов. Будет символично и правильно, если первые публичные зрелища состоятся именно в том месте, где начался Великий пожар.
У Тигеллина хватило ума не бычиться в самом начале разговора, и он сумел, вернее, думал, что сумел, сохранить невозмутимый вид.
– Гонки – это хорошо, – наконец сказал он. – И я согласен – день гонок на колесницах лучше любого другого события даст людям понять, что жизнь возвращается в нормальное русло. Но гонки могут состояться и без тебя.
Теперь и он начал меня раздражать.
– Думаешь, я не готов?
Тигеллин пожал плечами:
– Я этого не говорил.
– Но именно это имел в виду.
– Если ты так настаиваешь на ответе, то – да. Но больше меня беспокоит другое. Участвуя в состязаниях, ты привлечешь к себе всеобщее внимание. Люди будут наблюдать за каждым твоим движением, за каждым поворотом твоей колесницы, и – рискну такое допустить – кто-то из зрителей, болея за свою команду или еще по какой-то причине, может захотеть, чтобы с тобой произошел несчастный случай. А когда этого не случится, сама идея из головы у этого зрителя никуда не денется. Ты хочешь заронить подобные мысли в их головы? – Тигеллин пристально посмотрел на меня, взгляд его был безжалостным и честным.
Конечно же, он прав. Зрители на трибунах Цирка мечтают, чтобы их ставка выиграла, но не меньше выигрыша они жаждут увидеть зрелищную и кровавую смерть возничего, причем лучше не одного, а нескольких. И мое участие в гонках даст им возможность представлять мою гибель на каждом из семи поворотов беговых дорожек.
Но подобные мысли – удел робких. Если их принять, остается один выход – никогда не брать вожжи в руки на публике. Сам Аполлон в образе Сола передал мне вожжи своей колесницы и сказал, что мое предназначение – даровать Риму новую эпоху. И в ознаменование золотого века я приму участие в гонках как живое воплощение самого Сола. Да, это будет идеальное решение.
Со временем планы празднования десятилетия моего императорства становились все масштабнее. Я решил открыть павильон Золотого дома и пригласить на его открытие не только сенаторов и магистратов, но и простых горожан.
Да, я открою все залы и комнаты вне зависимости от того, будут они закончены или нет. А на закате мы соберемся на террасе и будем пить вино, любуясь панорамой нового Рима.
Работы по возрождению Рима шли своим чередом, а я все больше времени уделял тренировкам на треке Ланата.
Мои лошади постепенно превратились в настоящую команду, и теперь я мог сосредоточиться на том, чтобы приучать их подчиняться не только кнуту, но и звуку моего голоса.
Самая важная в команде, впряженная слева иберийка, была, кроме этого, самой своенравной, быстрой и проворной. Я понимал: если не контролировать ее на поворотах – все потеряно.
Ланат наблюдал за моими заездами и, когда я остановился напротив него, сказал:
– С каждым разом лучше и лучше. Уверен – ты готов.
– А вот Тигеллин говорит обратное.
Правда, у преторианца могли быть на то свои причины, и они не обязательно были связаны с моим мастерством возничего.
Ланат подошел ближе и погладил иберийку по кремовой шкуре:
– Всегда верил в то, что ты станешь лидером. Даже жеребенком ты была истиной иберийкой.
– Хочу быть достойным такой команды, – сказал я, – и без травм довести их до финиша.
Ланат кивнул:
– Травмы никому не нужны – ни команде, ни возничему. Как думаешь состязаться? Какой цвет выберешь?
Я сошел с колесницы на твердую землю.
– Нет, цвет выбирать не стану. Я ведь не принадлежу ни к одной из фракций: присоединюсь к одним – принижу остальных. Если бы мог, конечно же, выступал бы за Зеленых, но решил, что у меня будет свой цвет.
– Золотой?
Я рассмеялся:
– Как ты догадался?
– А разве есть другие варианты?
Я с удовольствием посещал Золотой дом и наблюдал за тем, как продвигаются работы.
Павильон на склоне холма, который, по моей задумке, должен стать настоящим вместилищем самых ценных произведений искусства и местом проведения государственных приемов, был уже отстроен, но его интерьеры еще далеки от завершения.
Прошел по первым помещениям. Проникающие внутрь лучи солнца освещали занятых укладкой мраморного пола работников.
Эти помещения соседствовали с залом, в куполе которого был круглый проем и который был отделан самыми разнообразными и очень дорогими сортами мрамора. Причем эти сорта по цвету варьировались от черного и белого до всех, символизирующих далекие провинции империи оттенков: желтый – Намибию, зеленый – Грецию, фиолетовый – Египет.
Золотой дом должен был стать воплощением империи, зримым доказательством ее могущества.
В залах витала мраморная пыль, а там, где с его укладкой уже закончили, работали над фресками художники.
