– Какая скука, – протянул Вестин. – Вы что, все друг за другом повторяете? Предпочитаете одно и то же вино, одних и тех же женщин и музыку?
– Я не люблю музыку, – ответил Сульпиций.
Вестин рассмеялся:
– Не буду спрашивать, любишь ли ты женщин и вино. Ответ наверняка будет отрицательным. Аскеты обычно к ним равнодушны.
– Аскеты – лучшие солдаты, – заступился за преторианцев я.
– Образ жизни большинства солдат сложно назвать аскетичным, – возразил Латеран. – Ты когда-нибудь видел, как они ведут себя в городе, когда их отпускают в увольнение? Всем советую запирать дома жен и дочерей и прятать амфоры с вином.
Все, кроме Сульпиция и Субрия, рассмеялись, даже Фений сдержанно хохотнул.
А потом настал час – стоявший возле судейской ложи глашатай протрубил в фанфары и провозгласил:
– Император!
Я под ликующие крики зрителей подошел к нему, встал рядом и возвысил голос:
– Сегодня мы открываем нашу новую арену. И пусть на ней веками оглашаются наши победы!
Далее, оставаясь на месте, я наблюдал за церемониальным шествием священников, которые несли бюсты и статуэтки богов, а вокруг них витал в воздухе фимиам. Почести воздавались не только богам, но и обожествленным императорам: Юлию Цезарю, Августу и Клавдию. Взор Цезаря был суровым и непреклонным, Августа – милостивым, Клавдия – бездумным.
За священниками следовали музыканты и танцоры, некоторые изображали воинов, но большинство – сатиров, которые в такт музыке энергично вертели обтянутыми в ослиные шкуры задами.
Когда они наконец завершили круг, на арену вышли рабы: одни выравнивали граблями песок, другие сбрызгивали трассу водой, чтобы прибить поднявшуюся пыль к земле.
Я вернулся в императорскую ложу.
К этому времени кушетку с богами – Юпитером, Юноной, Венерой, Аполлоном и маленькой Клавдией – со всем почтением передвинули к дальней стене. Я уже видел бюст моей малышки прежде, но боль в сердце это никак не притупило: я остро чувствовал ее присутствие у себя за спиной.
Заняв свое место, понял, что нервничаю, очень нервничаю, но нельзя допустить, чтобы кто-то это заметил. Вино я не пил, заранее договорился о подмене, и теперь только изображал, будто пью.
Гости живо переговаривались и с нетерпением ждали первого заезда. Первый – всегда самый престижный, а в такой день он был престижным вдвойне.
– Отличная речь, цезарь, – похвалил Пизон. – Мы даже здесь тебя слышали: у тебя очень звучный голос.
– Услышали только потому, что толпа притихла, но это долго не продлится, – сказал я и, отпив глоток моего якобы вина, постарался расслабиться.
– Да, все это очень впечатляет, – сказал Латеран. – Ты обещал отстроить Цирк в короткие сроки и отстроил, но я все равно никак не могу понять, как такое возможно.
– Получаешь то, за что заплатил, – вставил насмешливый Вестин. – А мы щедро за все это заплатили.
– Все наши затраты оправданны в полной мере, – несколько натянуто произнесла Поппея, и я понял, что реплика Вестина ее задела.
– А как продвигается твой другой… проект? – поинтересовался Сцевин, не скрывая своего неудовольствия. – Тот, под который ушло четыре городских района из четырнадцати: Третий и Десятый целиком и Четвертый и Второй частично.
Поппея мельком глянула на меня, но я успел прочитать в ее взгляде: «Я тебе говорила – люди будут недовольны».
Я же, как моя мать, которая притворилась, будто не поняла, что крушение корабля было неслучайным, сделал вид, будто не понял, на что намекает Сцевин.
– Работа идет полным ходом. Проект еще не завершен, но скоро уже будет что показать первым избранным гостям, и ты, конечно, приглашен.
Обычно, когда говоришь кому-то, что он избранный, это обезоруживает.
Но Сцевин продолжал хмуриться.
– Буду рад принять вас всех и продемонстрировать первые завершенные залы, – пообещал я.
– А мы с радостью примем твое приглашение, – отозвался Пизон.
Но все остальные промолчали.
К счастью, приближающийся первый заезд положил конец этому малоприятному разговору.
Мы все придвинулись к ограждению ложи. Я достал свою линзу из отшлифованного изумруда в надежде, что она поможет мне лучше разглядеть то, что происходит на арене и особенно у финишной черты.
Колесницы заняли места в стартовых стойлах, ворота которых одновременно откроются, как только упадет удерживающая их веревка.
Места на старте распределялись с помощью жребия. Самой выгодной позицией была первая слева, та, что ближе к ограде, а самой невыгодной, соответственно, та, что справа и ближе других к трибунам. Тому, кто окажется в четвертой позиции, чтобы выйти вперед на первом повороте, потребуется подрезать три колесницы, а это очень опасный маневр. Команде, которой выпадет этот несчастливый жребий, остается полагаться только на свою скорость или крушение одного из соперников, что расчистит ей пространство для маневра.
В последний раз протрубила фанфара.
Магистрат, выступавший от моего имени, поднял руку с белым платком и провозгласил:
– Да начнутся игры!
И отпустил платок, который плавно упал на землю. Ворота распахнулись, и колесницы ринулись вперед.
Зеленый вытянул лучший жребий! Синий – худший!
