Я никогда не испытывал подобных ощущений: эйфория и полная концентрация внимания; страх и неудержимое стремление вперед. Таковы гонки на колесницах. Эмоции публики многократно усиливаются и передаются возничим.
Внезапно моя команда словно обрела второе дыхание. Мы рванули к следующему повороту. Я мог править иберийкой одним только голосом, мне даже не надо было касаться ее кнутом.
Идеально пройдя поворот, мы сократили дистанцию с лидером, теперь я шел сразу за Зеленым.
– Вперед! Вперед! – кричал я своей команде.
Лошади подчинились и помчались быстрее, как будто сумели задействовать все сохранившиеся у них резервы.
Рывок – и мы обошли Зеленого по внешней стороне. По внешней! Мы увеличивали дистанцию и при этом набирали скорость!
Последний поворот.
О, прошу, сделай это идеально! И я снова подал команду иберийке, но в этот раз мы не смогли пройти поворот так же круто, как предыдущий, и дистанция между мной и Синим увеличилась.
Обойти лидера было уже нереально.
Вот тебе и ничем не примечательные лошади. Да, они были не ухожены, но при этом оказались невероятно, неправдоподобно быстрыми.
Впереди – финишная линия.
Толпа ревет громче раскатов грома. Боковым зрением вижу движение на трибунах, но все мое внимание сконцентрировано на лошадях.
Мы пересекли финишную линию на полной скорости и продолжали бег до самого конца прямой, пока лошади не перешли на спокойный шаг.
Там подождали, пока финишируют остальные.
Зеленый пришел сразу за мной, а уже за ним – Красный.
Возле судейской ложи мы выстроились в том порядке, в каком достигли финиша.
Двое судей вышли на поле и наградили Синего венком победителя.
Потом подошли к моей колеснице.
– Великолепный заезд, цезарь!
Меня наградили лентой за второе место, Зеленого – лентой за третье.
Я сошел с колесницы. Твердая земля не подарила уверенности, у меня подгибались ноги. Я прикоснулся к железному обручу на правом колесе: он был горячим от трения и скорости, но он выдержал.
Подойдя к своей команде, я потрепал каждую лошадь по загривку и сказал им, как я ими горжусь. Кольцо Германика все еще было прикреплено к нагруднику иберийки, оно действительно принесло нам удачу.
Второе место. Я состязался в Большом цирке и занял второе место!
Тут я испытал настоящее потрясение от масштаба этого достижения.
Ко мне подошли мои соперники-возничие.
– Отличный дебют, – похвалил Зеленый.
– Как видишь, мы не дали тебе победить, – сказал Синий.
Белый, над которым уже поработали врачи, подковылял на костылях, голова у него была перебинтована.
– Да нет, на самом деле все было подстроено… Ты что, не заметил? – И он рассмеялся, правда его смех напоминал, скорее, болезненный хрип. – Я специально напросился на столкновение, лишь бы доказать, что не поддавался тебе.
– Твоя преданность впечатляет, – сказал Красный.
– А я благодарен вам всем, – произнес я. – Вы даровали мне то, что не имеет цены.
С трибун на арену хлынула толпа и, прежде чем кто-то из возничих успел мне ответить, оттеснила их в сторону.
Меня окружили перевозбужденные люди. Они выкрикивали мое имя, размахивали пальмовыми ветками, цветными платками и лентами. Ни одна лента, ни один платок не были золотыми, потому что никто не знал о том, что я буду участвовать в гонках, но все остальные цвета были здесь, и люди забрасывали меня ими.
Вслед за лентами и платками в воздух полетели венки и цветы.
– Наш император!
– Наш бог! Само солнце!
– Освещает нас!
Они пытались дотянуться до меня и поднять над собой, но быстро сбежавшая с трибун группа преторианцев не давала этого сделать.
– Прочь! Назад! Руки прочь! – рычали они, обнажив мечи.
Я слегка подтолкнул солдат в спины:
– Пустите их. Это их… Это наш день.
Услышав «наш», толпа взревела, и один мощный римлянин громадного роста в одно мгновение усадил меня к себе на плечи и завопил:
– Узрите нашего императора! Императора, который отважился, на что никто другой не отваживался!
Народ на трибунах – а людей там было еще предостаточно – отвечал радостными криками.
И так, верхом на огромном римлянине, под ликующие крики публики на трибунах, я сделал полный круг по арене Большого цирка. Я смотрел на своих людей, чувствовал под собой крепкие плечи, и в этот момент любил римлян так же страстно, как они любили меня.
Когда я вернулся в свои покои во дворце, уже наступили сумерки.
Я был воодушевлен сверх всякой меры, моя грязная туника пропахла потом, с цветочных венков на шее осыпались увядшие лепестки. Усталость еще не наступила, наоборот, я чувствовал себя всесильным, как бог.
Поппея ожидала меня, сидя на кушетке с ножками из слоновой кости. Но вместо того чтобы встать и броситься ко мне с распростертыми объятьями, как это делали римляне на арене Большого цирка, она лишь слегка вскинула голову. И она не улыбалась.
Я остановился на полпути.
– Ну и зрелище ты устроил! – ледяным тоном произнесла она. – Мне было жутко неловко. Хороший же сюрприз ты мне преподнес. Мог хотя бы предупредить.
– Посвящен был только Тигеллин. Так было задумано.
Интересно, остальные в императорской ложе тоже так среагировали?
