– Чему обязаны такой чести? – спросил стоявший рядом с ним Лукан.
Его вопрос удивил меня.
– Вы – мои друзья. Мы все увлечены поэзией и писательством, потому я и пожелал принять вас первыми.
– Воля твоя, – легко ответил Лукан.
– Твое приглашение – честь для меня, – сказал Спикулус. – Я не могу принять его как должное, ведь я не сенатор, а всего лишь гладиатор.
– В доме муз все равны, – заверил его я.
Тут наконец появился Пизон в своей лучшей сенаторской тоге.
– Я опоздал? – виновато спросил он.
– Вовсе нет, – ответил я и предложил: – Давайте немного постоим тут и осмотримся. Если есть какие-то вопросы касательно комплекса, прошу, задавайте их, не стесняясь.
Я посмотрел на долину. Время приближалось к полудню, октябрьское солнце разворачивалось к югу. Скоро оно во всю свою силу осветит павильон. Со стороны долины дул легкий, пахнущий опавшими листьями бриз.
Не дождавшись вопросов от гостей, я предложил:
– А теперь давайте пройдем во дворец.
И я провел их в первую открытую дверь, а потом по лабиринту залитых солнечным светом комнат – в зал с фонтаном и посвященными Одиссею мозаиками.
Но теперь здесь появилось кое-что еще: напротив фонтана стояла величественная мраморная статуя, а на стене рядом нашла свое место фреска с играющим на лире Аполлоном, которую я спас из руин возле дома Августа.
На полу из черно-белого мрамора разместились мягкие кушетки тех же цветов. Архитектурное решение подразумевало, что этот зал будет освещаться естественным светом, но на полу все равно было расставлено несколько бронзовых ламп.
Я обвел рукой зал:
– Это будет наше убежище, место, посвященное искусству.
– А это… Терпсихора? – спросил Петроний.
– Да, муза лирической поэзии, – кивнул я. – Она более других подходит для наших собраний.
– Но это не оригинал, – сказал, вскинув голову, Лукан и, критически разглядывая статую, обошел ее вокруг.
– Естественно, не оригинал, – сказал Петроний. – Пракситель[93] работал с бронзой. Всем об этом известно. А это – мраморная копия.
– Гладиаторы не настолько сведущи, – проронил Спикулус.
– Ты – эксперт в той области, где твои знания имеют решающее значение, – заверил его я. – Там, где слова слабы и бесполезны и только меч предлагает защиту.
– Но я здесь для того, чтобы улучшить свое владение словом, а не мечом, – отозвался Спикулус.
Пизон встал напротив фрески.
– Это мне созвучно, – сказал он.
– И мне, – согласился я.
При внутреннем освещении цвета фрески были мягче и теплее, и это благотворно сказывалось на качестве изображения.
Я жестом пригласил всех сесть и сам тоже расположился на кушетке.
– Петроний работал над своим «Сатириконом», – сообщил я. – Признаюсь, я в последнее время, по очевидным причинам, забросил сочинительство. А вы? Только вне Рима атмосфера способствует продуктивной творческой работе.
Спикулус немного поворочался, пытаясь выбрать наиболее удобную позу для своего могучего тела.
– Арены были закрыты, тренироваться стало негде, так что у меня появилось непривычно много времени для сочинительства, – сказал он. – И я работал над серией пасторальных поэм.
– О, миролюбивый гладиатор! – воскликнул Лукан. – Усматриваю тут внутреннее противоречие.
– Мы все полны противоречий, Лукан, – заметил Пизон. – И думаю, ты более других.
– Согласен, – рассмеявшись, кивнул Лукан и через небольшую паузу поинтересовался: – А ты, Пизон?
– Тебя интересуют мои внутренние противоречия или последние работы?
– Первое мы можем опустить. Что ты написал за время, что прошло с нашей последней встречи?
– Две трагедии. Они, конечно, не оставят без дела Софокла, но…
– Или Сенеку, – вступил в разговор я. – Кто-нибудь из вас читал его драмы?
– Нет, – хором ответили мои приятели.
Быстро, слишком быстро ответили. Значит, читали. Они читали «Октавию». Вот и ответ на интересовавший меня вопрос: для кого писал Сенека? Сенека писал для всех образованных римлян.
– А я читал, – с нажимом произнес я. – И очень внимательно. У него богатейшее воображение. Но писателю и не обойтись без воображения. Герои наших сочинений, как и места, где они обитают, – плод наших фантазий. Не имея отношения к реальности, они улетучиваются, как только мы пытаемся доказать, что они существуют на самом деле.
Все смотрели на меня с самым невинным видом.
Пауза затянулась.
– Нам следует пригласить в наш кружок Квинциана, – предложил Пизон, уводя разговор подальше от Сенеки. – Он пишет стихи.
– Да? – Вот так сюрприз. – Что ж, тогда приглашу.
Пришло время для угощения.
Я махнул ожидавшему моих распоряжений рабу, и спустя несколько минут он появился с вином, айвой с Коса и миндалем с Наксоса. Налил на пробу вино в одну из мурриновых чаш, которые я приберегал именно для таких собраний. Пригубив вино, я кивнул, чтобы он наполнил остальные чаши.
– Нашей греческой музе весьма подойдет легендарное вино с острова Лесбос, – произнес я.
Все заулыбались, обрадовавшись такому сюрпризу, а Лукан сказал:
– Думал, его больше не существует.
Я улыбнулся:
– Осталось еще несколько погребов.
«Одна из привилегий императора – для тебя раздобудут любое вино, каким бы редким оно ни было».
