Раб обнес все кушетки подносом с мурриновыми чашами.
Петроний пригубил вино и, чуть приподняв чашу, оценивающе посмотрел на нее.
– У меня такие две, – прицокнул языком он. – Только цвета моих более разнообразные.
– Буду рад купить их у тебя, – сказал я.
Петроний отрицательно покачал головой:
– Нет, я их слишком люблю. – Он понюхал край чаши. – Этот камень имеет свой утонченный запах. Просто поразительно.
Чаши быстро опустели, и раб наполнил их заново.
Вино с Лесбоса славилось своим букетом – у него был легкий привкус сладкой травы[94]. Я втянул воздух носом и сразу словно оказался на лугу далекого острова, где волны набегают на берег, а ветер раскачивает тростник.
На третьей чаше все расслабились.
Я спросил, могут ли они по очереди прочесть наизусть особенно понравившиеся строки кого-нибудь из присутствующих, прозвучавшие на нашей последней встрече.
Спикулус, немного подумав, продекламировал:
Петроний был тронут, я это видел.
– Благодарю, Спикулус, – сказал он. – Ну и память! И кстати, эти строки отражают то, в чем я абсолютно уверен: нам следует пользоваться тем, что нас окружает. Не воздерживайтесь. Худший скряга тот, кто отворачивается от того, чем ему следует насладиться.
И как бы в подтверждение своих слов Петроний взял с блюда айву и жадно впился в нее зубами.
Тогда почему он критически настроен по отношению к моему Золотому дому? Разве, решившись на строительство этого комплекса, я не поступил в точном соответствии с этим его утверждением?
– Мои любимые строки из третьей книги «Поэмы о гражданской войне» Лукана, – сказал я и тоже продекламировал:
– Благодарю, – склонил голову Лукан. – Хотя мне представлялось, что наиболее понравившимся тебе отрывком из моей поэмы будут посвященные тебе же строки:
К чему это он? Решил так обвинить меня в пожаре? Хитрый ход. Но он точно не мог знать о том, что я действительно парил в колеснице Феба[95], в колеснице самого Сола.
Я никак на это не среагировал и вместо этого спросил:
– А у тебя какие мои строки в фаворитах?
– О, я никогда не смогу забыть вот эту: «Казалось, гром гремит под землею». Прямо слышу его раскаты в недрах земли. Да, в недрах.
Судя по доносившемуся снаружи шуму, начали прибывать гости. Я распустил наш кружок и предложил приятелям-поэтам присоединиться к компании вновь прибывших. Затем съел горсть сладкого миндаля и приготовился к главному событию.
Внутренний двор постепенно заполнялся людьми. Целое море мужчин в ярко-белых тогах; если бы не женщины в бирюзовых, розовых и желтых платьях, это вполне походило бы на собрание Сената в полном составе.
Как только я появился во дворе, все повернулись в мою сторону и подошли ближе, образовав полукруг со мной в центре.
– Приветствую вас в Золотом доме, – произнес я. – Это и ваш дом тоже. Это – дом всех римлян.
Готов поклясться, что в этот момент услышал, как кто-то сбоку от меня проворчал: «Еще бы, он же весь Рим занял».
Но при этом ни одного недовольного лица – все улыбаются и согласно кивают.
– Прошу, насладитесь пока видами, почувствуйте солнце, а я вскоре проведу вас в Золотой дом как своих дорогих гостей.
В любой толпе, даже в толпе мнимых друзей, всегда разумно иметь под рукой преторианцев, главное – разместить их так, чтобы они не привлекали внимания.
Тигеллин с Фением в парадной униформе прохаживались в толпе гостей. Их сослуживцы, Субрий Флавий и Сульпиций Аспер, были неподалеку, но не выходили из тени крытой галереи.
Я задержался возле Тигеллина и Фения, чтобы спросить, не заметили ли они чего-нибудь необычного.
– Нет, разве что все проявляют больше любопытства, чем обычно, – сказал Тигеллин.
