– Я слышал, как в одной компании кто-то упомянул о гонках в Большом цирке, – сказал Фений. – Но они понимали, что я могу услышать, и потому аккуратно подбирали слова.
– И?
– Они… скажу так: с недоверием к этому относятся.
– Это потому, что ты с недоверием относишься, – быстро вставил Тигеллин. – Признай это. Ты слышишь то, что хочешь услышать.
– Как и все мы, – ответствовал Фений. – Но это не значит, что те слова не были сказаны.
– Я ничего такого не слышал, – сказал Тигеллин.
– Мы слышим то, что хотим услышать, – твои слова.
Я посмотрел на Фения. Он в последнее время изменился, это сложно было не заметить. Его мальчишеское лицо все еще было открытым и честным, но что в действительности происходило у него внутри? Честное лицо может быть лучшей маской из всех.
– Держите сегодня ухо востро и не судите предвзято, – велел я и на этом закончил наш разговор.
После отправился на поиски Сульпиция и Субрия. Нашел их в тени и поблагодарил за службу.
– Это мой долг, – ответил Сульпиций.
Тут он, по идее, мог бы пожать плечами, но его прямая жесткая осанка и такой же нрав не позволяли ему это сделать.
Если бы чурбан мог ожить, он бы выглядел в точности как Сульпиций.
Плотный коренастый Субрий улыбнулся и коснулся рукояти своего меча:
– Мы всегда начеку. – Он огляделся. – Выглядят они довольно безобидно.
– Что же до простых римлян, которые собрались на нижних террасах, у нас там выставлены двенадцать преторианцев, – сказал Сульпиций. – Простолюдины… – На его лице явственно читалась неприязнь к этому сословию. – Если от кого и ждать неприятностей, так это от них.
– Или от кого-то другого, – возразил я. – Не всегда очевидно, кто может послужить причиной беспорядков. Ваш пост здесь, не теряйте бдительности.
Хорошо, что меня охраняют такие опытные солдаты. Но почему мне рядом с ними как-то не по себе? Я вспомнил Калигулу и его стражников. Надо поговорить с Тигеллином. Тигеллин надежный. Или даже ему не следует доверять?
Отбросив эти малоприятные мысли, я вышел на солнце к гостям.
Компания, которая не так давно была приглашена мной в императорскую ложу Большого цирка, и здесь держалась вместе.
Поппея была с ними. Какое-то время, прежде чем к ним присоединиться, я просто стоял и смотрел на мою жену.
Желтое платье выгодно оттеняло густые волосы цвета янтаря, легкий бриз позволял тонкой ткани облегать тело, живот пока не округлился. Она была стройной, – глядя на нее, никто не догадался бы, что она беременна.
Наконец я решил к ним присоединиться.
Вестин, который стоял ближе всех к Поппее, очень эмоционально меня поприветствовал, а потом выдал:
– Я потерял кучу денег на тех гонках. Почему ты не намекнул, каково соотношение сил?
– Не мог, – ответил я. – Не мог, потому что не знал.
– Забавно, если император участвует в гонках, соотношение сил – ни для кого не секрет, – пробасил Латеран.
– Любой мой совет мог быть ошибочным, – сказал я.
Гонки никто не сдавал. Почему никто, кроме меня, не в состоянии это осознать и оценить?
– Отчего ты не рассказал нам о своем решении? – с укором в голосе спросил Сцевин. – Зачем держал нас в неведении?
– Может, побоялся, что не доведет задуманное до конца, – предположил Латеран.
– Это непозволительно грубо, – возмутилась Поппея. – Император не трус. И он не обязан посвящать вас во все, что делает или собирается сделать, как и вы не обязаны всех посвящать в свои дела.
Латеран виновато запыхтел:
– Прости меня.
Затем беседа свернула на другую тему, и компания постепенно выпала из поля моего зрения. Вот тогда меня и отыскала в толпе гостей Статилия.
– Не обращай на них внимания, – сказала она. – Они просто завидуют. Никто из них не отважился бы на такое, и они об этом знают. И ты об этом знаешь. И они знают, что ты знаешь. – Статилия рассмеялась гортанным хрипловатым смехом. – Правда в том, что ты произвел впечатление. В любом случае меня ты определенно впечатлил. – Последней своей фразой, тем, как она ее произнесла, Статилия как бы давала мне понять, что такое с ней бывает крайне редко.
Она стояла очень близко ко мне, но не настолько, чтобы это выглядело неуместно или неприлично. Я чувствовал аромат ее духов с легким оттенком мха. Этот аромат очень подходил к ее низкому пьянящему голосу.
– Может, ты и права, – сказал я. – Пусть говорят что хотят, их ремарки для меня не имеют значения. Я горжусь тем, что участвовал в гонках. Я много лет хотел это сделать, но мне запрещали…
Статилия скептически хмыкнула:
– Запрещали? Императору?
– Уверяю тебя, на действия императора наложено много ограничений, и он вынужден им следовать.
– Скажи это моему мужу-республиканцу.
Для меня это было шоком. То есть сначала меня поразила сама мысль, а потом то, что Статилия без страха, прямо об этом сказала.
– В Риме еще остались республиканцы? – изумившись, переспросил я.
Прошло уже почти сто лет с тех пор, как Республика перестала существовать и просто Октавий превратился в императора Октавия Августа. Среди живущих не осталось никого, кто застал ту эпоху, но сама идея Республики, ее призрак… он еще не исчез?
