– За что? – Вопрос повис в воздухе. – Не за смех, конечно же. Человек по возможности ищет, над чем посмеяться. Смех делает жизнь сносной.
– Что верно, то верно, – согласился Сенецио.
После этого разговора я оставил его и направился в центр зала. Наступила ночь, и теперь единственными источниками света были расставленные повсюду масляные лампы. Пришло время пригласить гостей на грандиозный финал моего празднества.
– А теперь проследуйте за мной на последнюю презентацию сегодняшнего дня, – произнес я и направился к октагону.
Освещенный небольшими лампами сводчатый зал напоминал огромную темную пещеру. И только когда в октагоне собралась толпа гостей, рабы начали разжигать большие светильники.
Круглый проем у нас над головами был закрыт массивным диском с инкрустациями. Рабы подняли выше факелы, чтобы все увидели, как вращается потолок.
– Солнце – днем, – громко провозгласил я, – а звезды – ночью!
Двенадцать знаков зодиака из слоновой кости приветствовали нас сверху, а из отверстия в центре диска хлынул дождь из красных и белых лепестков роз.
Вся компания притихла, задрав головы и открыв рты.
А потом они покинули октагон.
Большая компания вышла в ночь. Гости тихо переговаривались и на ходу прихватывали на память о прошедшем дне разные мелочи: лепестки цветов, салфетки в пятнах редкого вина. Некоторые уворовали отмеченные клеймами Золотого дома масляные лампы. Даже сенаторы и те не смогли устоять перед этими лампами, и более того – прятали в складках своих тог золотые блюда.
– Хотят оставить себе на память что-нибудь осязаемое, – не без удовлетворения заметил я, обращаясь к Поппее.
Рабы вокруг нас начали прибираться: сметали растоптанные лепестки роз, собирали кубки, уносили подушки.
– Давай выйдем на воздух, – предложил я.
До этого момента у меня не было возможности посмотреть, что происходит на нижних уровнях.
Мы вышли на вымощенный каменными плитами внутренний двор. Осенний ветер доносил звуки шумного веселья. Подойдя к краю террасы, я увидел, как при свете факелов поют и танцуют простые римляне. Они праздновали, и это очень меня порадовало.
– Простолюдины расходятся позже богатых, – отметила Поппея. – Ты только их послушай! Горланят, как запертая в сарае сотня петухов.
Я рассмеялся:
– Или павлины. Учитывая, что павлин – особая для Юноны птица, странно, что у него такой противный голос.
– У прекрасного всегда есть некрасивая и даже отталкивающая сторона, – резюмировала Поппея.
Я обнял ее за талию и притянул к себе:
– У тебя нет таких сторон.
– Ты этого не видишь, потому что не хочешь видеть. Но во мне есть черты, которые могут испортить самую прекрасную картину.
– Заклинаю, не говори о них, иначе я стану их высматривать и в результате найду.
– Порой я хочу, чтобы ты их увидел. Тогда мы стали бы равными людьми с недостатками. Потому что я-то прекрасно знаю: ты – неидеален.
– И часто мне об этом напоминаешь.
Но на самом деле меня всегда согревала мысль, что Поппея способна видеть то, что я скрывал от остальных.
Три Нерона… Она знала их всех.
Первого Нерона, существующего при дневном свете, видели все: он исполнял императорский долг и ходил в тоге. Нерон-артист теперь выступал на публике. Но третий, темный Нерон, благодаря которому стало возможно существование первых двух, ни перед чем не останавливался, чтобы их защитить. О, этого Нерона не видел и не мог увидеть никто, кроме одного человека! И этот человек мог его понять и прощал ему все недостатки.
– Идем, становится прохладно, а я хочу еще кое-что тебе показать.
– Еще?! Но я устала. – Поппея потянула меня за руку. – Пойдем, я хочу лечь в постель и снять наконец эти сандалии с драгоценными камнями: в них больно ходить.
– Тогда сними их, но не отказывай мне.
Поппея расшнуровала и сняла сандалии, а я увлек ее обратно во дворец.
По пути нам кое-где еще попадались продолжавшие уборку рабы, но бо́льшая часть светильников уже была погашена, остались только мерцающие напольные лампы, и они освещали лишь нижний уровень стен. Потолок же терялся в темноте, и казалось – ему нет конца.
Я провел Поппею через самую большую комнату с фонтаном, а затем дальше, в самую глубину здания, подальше от его южного фасада.
Голоса рабов постепенно стихли.
– Куда мы идем? – заволновалась Поппея. – Я ничего не вижу. Говорю же, я хочу прилечь и отдохнуть. Хватит с меня экскурсий!
Мы свернули за угол и… оказались в нашей комнате – с высоким сводчатым потолком и черными стенами с нанесенной на них редкой паутиной из желтых, красных и синих линий.
– Не могу поверить! Ты это сделал?
– Да, – коротко ответил я.
– Но она не подходит к остальным интерьерам, к фрескам… Что сказал Фабул?
– Я не просил его заниматься декором этой комнаты. Хотел, чтобы она максимально отличалась от всех остальных. Так мы сможем без переезда по суше или по морю оказаться в Помпеях.
Из обстановки в комнате были кровать, кушетка, небольшие столики, светильники и жаровни.
– Ты сказала, что хочешь прилечь. Прошу, постель тебя ждет.
