Дальше я перешел к ступням Квинциана, к чрезмерно большим туникам, в которые он так любил наряжаться и в которых мог бы запутаться бог, вдохновляющий его на написание стихов.
Перечитал написанное. Вполне сносно. Цель этой сатиры – насмешить, ничего более. Вечером, без сомнения, можно сочинить что-то и посложнее, а Квинциану я уже посвятил достаточно своего времени.
Мне захотелось посвятить поэму Поппее. Она купалась в роскоши, но посвященная ей поэма – это уникальный подарок.
Я достал чистый лист бумаги и положил его перед собой.
«Поппея… чистая и ласковая, словно летний воздух… Ясная звезда в вечернем небе… Опьяняющая красота…»
Нет, все не то.
Я посмотрел в окно.
Даже из этой маленькой комнаты открывался вид на озеро. Водная гладь мерцала в свете луны.
Луна. Что-то связанное с ней. Я нашел свиток со стихами Сапфо. Она ведь писала о луне? Какой-то отрывок… Чувственные, выразительные строки. Развернул свиток и нашел нужное место:
Подошел к окну и посмотрел на черное небо. Все так – звезды рядом с луной тускнеют, их практически не видно. Так и рядом с Поппеей становится невидимой любая женщина.
Но я не мог копировать Сапфо, а по сравнению с ее строчками мои попытки воспеть красоту Поппеи казались какими-то жалкими и неуклюжими.
Стал читать дальше – просто не мог отложить свиток – и дошел до таких строк:
Словно чьи-то невидимые руки тряхнули меня за плечи.
Эти строки мы с Акте процитировали в нашем первом с ней разговоре и тогда сразу поняли, что у нас родственные души.
Сколько же воды утекло с той поры… Британник был еще жив, Октавия еще была моей женой, а я… Меня тогда трудно было назвать императором в полном смысле этого слова.
Акте…
Я так и не ответил на ее письмо, в котором она предупреждала о подозрительном визите Сенецио. Должен был ответить, но Поппея среагировала как самая ревнивая жена, и я решил повременить. В действительности я предпочел бы поблагодарить Акте лично, что вряд ли возможно.
Когда мы столкнулись в пункте оказания легальной помощи пострадавшим во время Великого пожара, мне было так неловко, так тяжело видеть ее и говорить с ней, что я и думать не хотел о повторении такого опыта.
И все же, если бы мы еще раз встретились и поговорили спустя время, все прошло бы более естественно, ведь осталось столько невысказанного, столько всего, что я так хотел ей сказать.
Напишу ей в следующий раз. И поэму тоже как-нибудь потом. Сегодня муза явно обо мне позабыла.
В жаровне мерцал огонь, светились раскаленные угли. Я наслаждался теплом и даже начал понимать, почему Август зимой обматывался шерстяной тканью. Но над ним из-за этого насмехались, поэтому я не следовал его примеру. Это не для меня, лучше уж мерзнуть.
Угли подсвечивали росписи на стенах красноватым светом, но остальная комната оставалась в полумраке.
Я опустил голову на скрещенные руки. Наступила ночь, но ложиться спать я пока был не готов. Сидел так и думал о Золотом доме, о фресках на его стенах… О том, что Фабул заканчивает расписывать зал Гектора… И надо выбрать имя ребенку… Думал о новой, одобренной мной и посвященной восстановлению Рима монете с изображением храма Весты…
Вдруг резко вскинул голову. Я заснул. Заснул, но увидел темный силуэт в углу комнаты. Силуэт двигался крадучись. Я повернул голову в его сторону и на какое-то мгновение увидел в нем себя. Он посмотрел мне в глаза и… исчез.
Да, это точно сон.
«Пора тебе идти спать, Нерон, – сказал я себе. – Ты спишь, сидя за столом».
Вокруг наших покоев продолжал расти дворец, и обустраивались окружавшие его территории. Наносились последние штрихи, которые открывали до того невидимую глазу красоту моего замысла.
Фасады окружавших озеро зданий были выполнены из мрамора с красными прожилками. Тройные колоннады соединяли их с Форумом и Священной дорогой.
Рим быстро и неуклонно возрождался.
К следующему лету мы сотрем все следы Великого пожара, он останется лишь в воспоминаниях. Уже осенью мы будем готовы принять вторые Неронии. Тогда же, летом, прибудет царь Армении Тиридат, и состоится церемония, на которой мы примем его нам поклонение, что ознаменует конец всех войн в Римской империи.
Естественно, на этом не заканчивались проблемы, которые требовали решения, и никуда не исчезали враги.
В своей обращенной к Сенату инаугурационной речи я пообещал, что больше не будет тайных судебных процессов для обвиняемых в государственной измене, как это было при Клавдии, и сдержал данное слово.
Но с годами в Риме появилось несколько шпионских сетей. У Тигеллина была самая разветвленная, он обо всем мне докладывал, так что в каком-то смысле это была и моя сеть тоже. А у Поппеи была своя, да и у многих сенаторов тоже.
