Поппея медленно, словно все еще не могла поверить своим глазам, подошла к кровати. Постояла. Наконец похлопала по ней ладонью и села.
– Видишь – она настоящая, – улыбнулся я.
– Решил сделать точную копию комнаты у меня на вилле? – Лицо Поппеи смягчилось.
– Я знаю, что мы никогда не сможем в точности повторить то, что там с нами было. Не сможем, потому что такое случается только раз в жизни. Но память об этом для меня священна, – произнес я и сел рядом с Поппеей.
– Кажется, тогда мы были на тысячу лет моложе. Но! – Она прикоснулась к моей щеке. – Я не откажусь ни от одного проведенного с тобой дня – даже ради того, чтобы вновь испытать тот экстаз и то упоение.
– Хочу, чтобы ребенок родился здесь, – сказал я. – Здесь, а не в Антиуме.
И мне не надо было объяснять почему. Новое место для нового начала. Рим входит в новую эпоху, и мы вместе с ним.
– Обними меня. Обними здесь, в нашей черной комнате. – Поппея прильнула ко мне, и мы повалились на мягкую постель. – Наша черная комната…
Мы уже очень давно не оставались наедине в полном смысле слова. Всегда кто-то был поблизости, а если и нет, на нас давили самые разные заботы и тревоги, как и необходимость принятия решений. Теперь же новая черная комната послужит нам островом, где мы сможем укрыться от этих извечных врагов любовной страсти.
– «Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему», – тихонько проговорил я Поппее на ухо. – Ты научила меня этим словам.
Поппея медленно и нежно пробежала пальцами по моей спине.
– «Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоею миловидностью!» – немного бессвязно проговорила Поппея сонным голосом.
Но никакие слова, даже самые прекрасные поэтические строки, не могли отразить всю глубину моей любви.
– Давай помолчим, – шепнул я, – не надо слов.
И мы погрузились в тишину, которую нарушали только вздохи фонтана в дальней комнате и наше собственное дыхание.
Так мы создали свое сакральное место.
Мы предавались плотской страсти, а после истомленная Поппея лежала в моих объятиях. Я ощущал ее тепло и гладкую кожу, но меня не клонило в сон, – наоборот, переполняла энергия. Я желал бы встать с кровати и пройти по дворцу, но не мог покинуть Поппею и лишить себя драгоценных мгновений близости с ней.
И вот так, пока мое тело оставалось неподвижным, мои мысли мчались по забытым или… вытесненным из памяти дорогам.
Ребенок.
«Хочу, чтобы ребенок родился здесь. Здесь, а не в Антиуме». Новое место для нового начала.
Лежа в темноте, я вдыхал запах недавно покрашенных стен – он был сильнее духов Поппеи с ароматом мирры – и чувствовал, что все начинается заново. Великий пожар очистил Рим и подарил ему возрождение.
А как же старый Рим? Он все еще существует в сознании уцелевших в пожаре, оттуда его не вычистил огонь? Столпами и фундаментом Рима являются не здания, а старые семьи патрициев, история которых насчитывает не одну сотню лет. Я могу обновить строительные нормы, но никак не моральный код и предрассудки римлян.
Ребенок появится через несколько месяцев. Последний представитель основанной Юлием Цезарем – моим двоюродным дедом в пятом поколении – династии займет свое место на сцене истории. Остальных уже нет. Одни ушли по естественным причинам, другие – по политическим.
Я сам лично, памятуя о словах Августа «Нет в многоцезарстве блага…», удалил с родословного дерева несколько своих кузенов.
Так что теперь остался только один прямой наследник Августа мужского пола – и это я. Тяжесть всей династии висела у меня на шее, подобно ошейнику с шипами.
Сожалел ли я о том, что подрезал те ветки дерева?
Я никогда не жалел о том, что сделал ради выживания, потому что мои кузены поступили бы так же… И на самом деле хотели так поступить. Моя мать пыталась устранить меня, но я выжил, и никто больше не мог сравниться с ней по степени угрозы. Я учился у лучших и был в состоянии себя защитить.
Ребенок… И его жизнь, как только он появится на свет, будет под угрозой? Я был совсем маленьким, когда Калигула попытался меня утопить, и немногим старше, когда Мессалина подослала в мою детскую спальню наемных убийц.
Нет в многоцезарстве блага… Это верно, как и то, что просто быть цезарем уже опасно для жизни.
Я должен быть рядом со своим ребенком, должен охранять его. В детстве я был совсем один – отец умер, мать в изгнании – и мог полагаться только на милость, по сути, чужих людей.
Моя мать… Интересно, почему у нее не имелось других детей? Она была достаточно молода – в первый раз вышла замуж в тринадцать лет, – и список ее любовников, реальных или тех, кого ей приписывали, настолько длинный, что можно было наплодить целое стойло детишек.
Я невольно прыснул от смеха. Поппея пошевелилась во сне, и я быстренько зажал рот ладонью. Предполагалось, что одним из любовников матери был Сенека, и сама мысль о том, что этот напыщенный, прикидывающийся святошей философ мог оказаться в ее постели, была настолько комичной, что я чуть не захлебнулся, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех.
