О, на что только не шла мать ради достижения своих целей! Но связь с Сенекой даже для нее наверняка была настоящей проверкой на непоколебимость.
Но кто может быть хуже Клавдия? А Рубеллий Плавт – кузен, нацелившийся на трон? Этот хотя бы был моложе. И потом, был еще ее брат – Калигула. Да, мой безумный дядя и моя мать…
Почему я – единственный ребенок? Других умертвили в кромешной тьме? Они унесены духами на склоны гор или утоплены покорными повитухами? Все что угодно могло оказаться правдой.
Но теперь с этим покончено. Виновные давно умерли. Огонь опалил их надгробья и разогнал их духов. Рим снова стал чистым.
Пышный ознакомительный прием в Золотом доме выпал на последние теплые дни осени, и это лишний раз убедило меня в том, что сам Сол обеспечил наш успех. Теперь же он скрылся за грядой облаков, и в прохладном воздухе ощущалось скорое наступление зимы. Но бо́льшая часть восстановительных работ достигла того уровня, когда можно было с уверенностью сказать: в холода римляне не останутся без крова. То, с какой скоростью возводились дома, можно было бы сравнить с чудом, но в реальности гарантией этого чуда были деньги.
Деньги…
Мы сделали только половину намеченного, а казна уже вычерпана чуть ли не до самого дна. Я должен найти новые источники поступления денег.
Но строительство продолжалось, нижние помещения Золотого дома были почти закончены, и я рассчитывал, что вскоре мы сможем туда переселиться.
Закрытые для публики покои выходили на озеро, отраженные водой солнечные лучи освещали потолки и стены. Ежедневно прямиком из мастерских доставляли новую мебель, инкрустированную черным деревом, слоновой костью и серебром.
Я отправил в Грецию агентов, которые должны были изыскать и закупить для меня предметы искусства, в основном бронзу. Те, что были в Сублаквее и Антиуме, я перемещать не желал, так как хотел, чтобы они и впредь радовали меня на виллах.
Поппея все так же часто уставала и совсем мало ела. Бывали дни, когда она часами просто сидела, укутавшись в шерстяной халат, и смотрела на озеро. Но бывали и такие, когда она становилась собой прежней и, покинув кушетку, начинала активно заниматься делами.
Спор, точная копия Поппеи, часто подшучивал над ней из-за этого и предлагал заменять ее, когда она отдыхает, с тем чтобы самому отдыхать, когда она занимается делами.
– Тогда у всех создастся впечатление, будто Поппея ни секунды не отдыхает, – сказал он. – Желаешь, чтобы я сопровождал императора во время его появлений на публике? Вряд ли кто-то заметит подмену.
Поппея рассмеялась:
– Не заметят, пока ты не заговоришь. Голос тебя выдаст, так что придется тебе держать рот на замке.
– Безмолвствующий Спор – такое трудно представить, – усмехнулся я.
Дело в том, что Спор очень много болтал, но, в отличие от большинства болтунов, его разговорчивость не раздражала, а скорее забавляла.
Однажды, когда мы остались наедине, я решил поговорить с ним о Поппее. Спор знал ее с детства и мог рассказать мне о ее старых привычках и предпочтениях.
– Такое случалось раньше? – спросил я.
– Нет, – покачал головой Спор. – Но она не выглядит нездоровой. Это просто усталость и недостаток энергии.
– Но не постоянно.
– Да, накатывает волнами. Должно быть, это все из-за беременности.
– В прошлую беременность такого не было.
Спор покраснел:
– Тебе лучше поговорить о таком с повитухой.
Я решил, что, может, так и сделаю, но до поры внимательно, но так, чтобы не выдать свою обеспокоенность, наблюдал за ее состоянием. И старался держаться поблизости, поэтому бо́льшую часть касающейся империи работы перенес во внутренний кабинет.
В новом году должны были возобновиться собрания литературного кружка. Для первого такого собрания каждому из участников нужно было написать сатирическую поэму. Имя того, на кого будет направлена сатира, определили по жребию.
Я вытянул из кубка обрывок бумаги с именем Афрания Квинциана. Сенатор постоянно был объектом насмешек, так что с поставленной задачей я мог справиться без особого труда.
В тот вечер я заработался допоздна, Поппея ушла пораньше и расположилась в небольшой, но очень уютной комнате, которая обогревалась с помощью одной лишь жаровни.
Я закрыл глаза и в надежде на вдохновение представил Квинциана.
Вот он – большой, грузный мужчина с непослушными вьющимися волосами, которые, словно заросли крапивы, обрамляют его лицо и опускаются по шее.
Желая походить на Аполлона, он любит вплетать в волосы цветы и искусственный жемчуг, из-за чего на самом деле приобретает некоторое сходство с медузой.
Ступни у него громадные, как триремы[102], а сандалии на толстой подошве, которые он так любит носить, делают их еще больше.
Однако его стихи на удивление легкие, и пишет он очень живо.
Итак, я могу сыграть на противопоставлении его физических и интеллектуальных сторон.
«Феб, покровитель искусств, предводитель и покровитель муз, не в силах подняться к небу, запутался он в цепких зарослях твоих волос, тщетно пытается высвободиться и нашептывает тебе на ухо стихи в надежде, что увлекут они его за собой к небу».
